Приложение 9. Мои любимые книги: Александр Абрамов Сергей Абрамов "Всадники ниоткуда"

Теперь о не понравившихся книгах, но интересных.

В первой половине 90х годов купил на книжном рынке книгу–трилогию Александра и Сергея Абрамовых "Всадники ниоткуда". В советские годы книги этих авторов мне не попадались и ничего о них не знал, кроме восхитившего меня отрывка романа "Новый Аладдин" в журнале "Знание–Сила" за 1966 год. Книгу купил, прочитал и быстро же перепродал, чтобы возместить затраты. Не понравилось. Интересная книга, но не понравилась. Сегодня спустя тридцать с лишним лет перечитал во второй раз с теми же, но теперь осмысленными ощущениями. Задумка книги великолепная, тем более прямо продолжает и развивает идеи из "Соляриса" Станислав Лема. Но увы, потенциал сюжета раскрыт хорошо если на 10%! Просто не знаю с чем сравнить – разве что с черно–белым карандашным рисунком инопланетного пейзажа. Талант виден, но как сквозь грязное стекло. Перечитывал сегодня во второй раз первую часть трилогии, "Всадники ниоткуда" и видео отсылки и аллюзии на "Солярис" Лема и представлял, как бы сам Лем написал эту книгу. Фантазировал, как бы тучи "металлических мушек" на Регис III копировали, овеществляли, "фантоматировали" воспоминания экипажа "Кондора" перестрелявшего, передушившего и перерезавшего друг друга, и так же морочили головы экипажу "Непобедимого", воплощая фантомы наподобие океана Соляриса на Регис III. Вот это фантастический и философский боевик бы был!

И находил знакомое из более поздних произведений других авторов – "Сезона туманов" Евгения Гуляковского, "Одиссей покидает Итаку" Василия Звягинцева, Владислава Крапивина, некоторых произведений Владимира Михайлова, Аркадия и Бориса Стругацких.

Представлял, как бы они написали "Всадников ниоткуда"!

Не исключаю, что эта трилогия Александра и Сергея Абрамовых заметно повлияла на творчество этих и многих других отечественных фантастов.

Даже в "Кошке в светлой комнате" Александра Бушкова угадываются мотивы "Всадников ниоткуда".

Да даже "Рыцарей Сорока островов" Сергея Лукьяненко – не будет "притянуто за уши" назвать в этом ряду!

Потенциал огромный, а воплощён был в трилогии всего на несколько процентов.

Эх, как жаль, что в то время, в 1960х–70х годах в СССР не было журналов фантастики!

Ведь точно бы много подражателей дописали бы продолжения отдельных линий.

И была бы "Школа Стругацких" и "Школа Абрамовых"!

Даже песни люди пытались писать!

На строки Александра и Сергея Абрамовых:

Алиса АИ:

Синопсис романа «Всадники ниоткуда» (А. и С. Абрамовы, 1967)

Прежде чем сравнивать, напомню сюжетную канву — она нам теперь известна точно, по тексту книги.

Часть первая «Розовые облака»

Всё начинается в Антарктиде. Советская экспедиция на тридцатипятитонном снегоходе «Харьковчанка» — гляциолог Зернов, кинолог в шутку и кинолюбитель всерьёз Юрий Анохин, метеоролог-фельдшер-кок Толька Дьячук и водитель-механик Вано Чохели — едет проверить сообщение американских зимовщиков из Мак-Мердо о розовых облаках, «густо-розовых, как малиновый кисель». По пути экспедиция наталкивается на первый зловещий симптом: ледяную стену с идеально прямым, «искусственным» срезом и слой снега не больше двух сантиметров — как будто чья-то гигантская пила уже поработала здесь над льдом.

Ночью машина проваливается в трещину. Очнувшись, Анохин обнаруживает рядом второй, абсолютно такой же снегоход — с тем же разбитым стеклом, тем же приваренным снегозацепом, а в его кабине — самого себя: с теми же воспоминаниями, школьными друзьями, мозолями и одинаковым анализом крови под микроскопом. Над горизонтом опускается «багровый цветок» — розовое облако, которое не подпускает Анохина невидимым барьером и, накрыв двойника и его снегоход, растворяет их вместе с собой. Приключения продолжаются: ночью в палатке герои переживают общий сон в «фиолетовом коконе», Вано кто-то ранит ножом, а из темноты появляется американский лётчик Дональд Мартин, убивший у своего самолёта собственного двойника, и просит — по-военному, чеканно — арестовать себя за «убийство».

Масштаб растёт стремительно. Облака «срезают» лёд в Арктике, Антарктике, на Аляске и в Гималаях; появляются фантомные города, лайнеры, заводы. Идею названия подаёт Толька: увидев облака из самолёта, кричит «Всадники! Ей-богу, всадники» — а на вопрос «откуда?» отвечает «ниоткуда», и спецкор «Известий» Лисовский уносит фразу в мировой заголовок. Толькину песню поют Ив Монтан, Пит Сигер и битлы, адмирал Томпсон пишет про всадников Апокалипсиса и «пятую колонну» пришельцев, мир гудит во всех диапазонах — и попы, и сенаторы, и гадалки.

Ключевой эпизод первой части — Мартин пишет Анохину о родном Сэнд-сити, где вырос город-двойник и наступил «красный туман»; там же полиция устраивает на него охоту, а он успевает увезти свою знакомую Марию. И тут же — Москва–Париж: международный конгресс, бальзаковский отель «Омон», Ирина рядом с Анохиным. Однажды ночью свет в отеле меркнет, наполняется мутно-красным оттенком — и героев «швыряет» в воссозданный провинциальный французский городок Сен-Дизье времён немецкой оккупации: по радио комендатуры объявляют, что прочёсывают кварталы в поисках сбитых английских лётчиков и расстреляют всех мужчин дома, где их найдут. Герои уже переживали модели — но впервые в «сценарии», где опасность настоящая: «события и люди, окружавшие нас, отнюдь не призрачны и что опасность, заключавшаяся в их словах и действиях, была самой реальной».

Выясняется, на чьей памяти этот мир построен: портье Этьен и гестаповец Ланге. Облака «вытрясли» из своих хранилищ ровно их двоих — Зернов потом назовёт их «двумя эталонами подлости». И тут работает второй принцип романа: живым людям позволено вмешаться в чужое воспоминание и переписать его. Этьен уговаривает свою мать выдать чужаков Ланге, «пока не началась акция»; но навстречу героям выходит женщина «в шуршащем шелковом платье» — мать Ирины, в реальной жизни переводчица офицерского казино и участница Сопротивления, чья группа погибла, — и её фигура «вышла на улицу — принести нам свет, свободу и жизнь». Она вручает Анохину «браунинг», Мартину гранату, раскрывает расклад: мина под столом генерала Бера, Ланге спешит наверх. Мартин сшибает автоматчика, и по лестнице в казино Ланге прошивает автоматная очередь — а затем в затемнённом городе слышен взрыв казино. Модель изменена: там, где по памяти гестаповца спасать было некого, теперь спасли — мать Ирины остаётся жива, Ланге убит, а предатель Этьен, кстати, в реальной жизни повесился.

Дальше — конгресс, где Зернов первым даёт миру большой ответ: между психикой пришельцев и человека дистанция, возможно, неизмеримо больше, чем между человеком и пчелой; пресса кричит о «русских, проникших в тайну розовых облаков», Анохин внезапно скрещивает шпаги с первой шпагой Франции Монжюссо — смоделированный мир и здесь вторгается в реальность, материализуя «кинозамыслы знаменитого режиссёра». Завершается часть в Гренландии: вездеходы-близнецы из фильма «Железная маска», розовые облака над гранёной «крышкой» из голубых протуберанцев — и «анти-я» Анохина, двойник новой генерации, помнящий всё его прошлое и ведущий с ним ментальный диалог. Уже здесь всплывает и «связь времён»: если кольца времени идут по спирали, «мы пройдём несколько колец, а вернёмся почти в ту же точку... А Сен-Дизье не фантастика?».

Часть вторая «Город первого века»

И снова — модель. На этот раз не ночной кошмар, а целый мир: «Город-ублюдок», где облака склеили Париж с Манхэттеном, Сен-Дизье с Сэнд-сити и всё вместе — с макетом голливудского вестерна. Ни Лувра, ни Эйфелевой башни, зато газовые фонари, немое кино, колёсный пароход «Гекльберри Финн» — потому что в Сэнд-сити была книжная лавка с Марком Твеном. Века здесь перепутаны и «пересортированы»: двадцатый соседствует с девятнадцатым.

Население Города — воссозданные пришельцами по облачной памяти люди с блокированной памятью; память о жизни «до Начала» у них отнята. И вот тут Абрамовы делают самый смелый ход: чужой сверхразум, «смоделировав разумный человеческий мир по земным образцам», сам того не понимая, воспроизвёл и его несправедливости. В Городе есть полиция с властью «хищника на охоте, тюремщика в камере и палача в застенке», есть завод-континуум — вечная скатерть-самобранка, которая рождает чудовищную экономику насилия, есть шахтёрский лагерь Майн-сити за колючей проволокой, gates с надписями «Уголь», «Железо», «Медь» — буквальное «царство короля-угля» из Синклера. Ночью город вымирает, как при оккупации: «Какой страшный удел — жить все ночи под угрозой комендантского часа, как во вражеской оккупации!» — узнаёт Анохин в этом мире своё прошлое. И узнав, вспоминает не абстрактно: «Сен-Дизье. В такой же безлюдной ночи сидели мы с Мартином подле офицерского казино, пока женщина в шуршащем шелковом платье не вышла на улицу — принести нам свет, свободу и жизнь».

Параллель оккупационного режима становится сюжетом: в Городе складывается Сопротивление — Малый Совет, в который входят Фляш, Стил, Томпсон и Зернов (как малоприметный «писарь мэрии»), существуют пароли, типография, журнал «Экспресс», конспиративное ателье «Фото Фляш» на улице Дормуа. Героям противостоят «такие, как Бойл и Шнелль» — «следовало вешать, как вешали палачей из зондеркоманд — всю эту гестаповскую скверну», — пишет Анохин, сам уже не различая, где перед ним пришельческая модель, а где продолжение родной истории. Провокатором в Городе оказывается всё тот же Этьен, «здешний», — и при разоблачении Анохин произносит слово «Сен-Дизье», и воссозданный человек внезапно кричит: «Вспомнил!» Блокада памяти снята одним ассоциативным рядом; впрочем, механизму идентичной памяти это не спасает — оба Этьена, земной и здешний, тянутся к одному финалу.

Финал книги — победа. Начинается гроза над Городом, и Фляш обменивается с Анохиным: «Пепел Клааса» — «…стучит в моё сердце». Восстание: телефонные пункты и заставы захвачены «в первые минуты», лучники идут колонной, финальный штурм штаба полиции — «Конец „Олимпии“». А Зернов подводит итог, ставящий точку и многоточие: всадники создали разумный человеческий мир, «но не поняли несправедливости воспроизведённых классовых отношений»; их два великих чуда, континуум и Вычислительный центр, — «скатерть-самобранка и сапоги-скороходы», и «великое благо стало великой бедой». Роман заканчивается приглашением к продолжению — Анохин по совету Зернова диктует Ирине «роман о нашем путешествии в рай без памяти».

«Всадники ниоткуда» и «Солярис»: двойник как прибор контакта

Параллель здесь структурная, и её легко обосновать цитатами. У Лема планетный океан материализует «гостей», строя их «по моделям, существующим в сознании членов экипажа», то есть по кодам индивидуальной памяти. У Абрамовых облака делают ровно то же: снимают «записи земной жизни» и собирают из них людей и города. Сцену, в которой Зернов анализирует казино в Сен-Дизье — «вся действительность только проекция чьей-то мысли, чьей-то памяти... детали выписаны, а пропорции искажены», — можно читать как почти дословный пересказ лемовского «Соляриса» на французском материале: и там, и там главная жуть — не враг, а идеально скопированный человек с той же памятью и мышлением. Читатели и рецензенты это замечали: «вся первая часть очень сильно навевает ассоциации с „Солярисом“».

Но параллель тут ещё и в двойниках: у Лема это «гости» Хари, у Абрамовых — Анохин, Мартин, Этьен и целые воссозданные толпы. Разница — в этике модели. Лем строит непознаваемую «Вещь в себе»: океан отражает вину и травмы и не объясняется. Абрамовы же дают сверхразуму цель — «выясняющий эксперимент» над человечеством: Зернов прямо формулирует, что облака «моделируют память не из эстетических побуждений». Отсюда и различие финалов: у Лема — трагический разрыв с Хари, у Абрамовых — почти педагогический контакт «на века». В статье этот контраст хорошо ложится как тезис: одинаковая техника моделирования, противоположная этика и противоположная эмоция.

«Всадники ниоткуда» и «Одиссей покидает Итаку»: моделируемая реальность и связь времён

Здесь нужно разделить два уровня сравнения.

Уровень приёма. В цикле Звягинцева Земля — поле «закулисной войны» двух инопланетных рас, аггров и форзейли, которые внедряются в общество, вербуют людей и «меняют ход истории»; герои вступают в борьбу, чтобы доказать, что «только сами люди вправе распоряжаться своей Землёй и творить свою историю». Это генеалогическое продолжение вопроса, который Абрамовы поставили двадцатью годами раньше: их «всадники» тоже моделируют реальность без спроса и без объяснений — и, как и у Звягинцева, центральный конфликт не «кто сильнее», а «кто вправе вмешиваться в чужой мир и чужую историю». Показательно и то, что у обоих авторов мотивация сверхцивилизаций остаётся загадкой почти до конца: у Звягинцева — «две сверхдержавы на островке», у Абрамовых — «контакт слепого с глухим».

Уровень оккупированного города. Это самый прямой и самый наглядный «мостик» между книгами, и у Абрамовых он прописан дважды. Первый раз — Сен-Дизье: воссозданный городок с гестапо (Ланге), предателем (Этьен) и участницей Сопротивления (мать Ирины). Второй раз — сам «Город первого века»: в нём сознательно, почти музыкально, повторены те же мотивы — комендантский час, безлюдные вымершие улицы «как во вражеской оккупации», полицейское государство с «гестаповской скверной» во главе (Бойл, Шнелль), конспиративный Малый Совет Сопротивления, провокатор Этьен, опознаваемый пароль «Фото Фляш» и финальное восстание. Абрамовы делают из «немецкой оккупации» повторяющуюся структуру: пришельцы, копируя человечество, копируют и его самые болезненные политические формы, а люди — герои, живые и воссозданные — отвечают им тем же самым сценарием Сопротивления, только теперь уже в мире без немецкого рейха. Это и есть тот «механизм идентичной памяти», о котором говорит Зернов в разговоре об Этьене: память предателя воспроизводится в новом мире и требует нового суда.

Сравнивать с «Одиссеем» следует осторожнее, чем с «Солярисом» — не по прямым цитатам, а по типологии. Звягинцев строит эпопею как «каскад изменений» истории, в котором люди попадают в смоделированные и альтернативные реальности, включая военные и оккупационные сюжеты, и вынуждены каждый раз заново доказывать, что человек — субъект, а не объект игры сверхразума. Абрамовы делают то же самое внутри одного романа: Гренландия с «склеенным» Нью-Йорком и Парижем, отель «Омон» и Сен-Дизье, Город с Малым Советом — это три ступени нарастающего «вторжения» модели в жизнь. Типологическая параллель — «смоделированный оккупированный город как место испытания героя» — у Абрамовых появляется раньше (1967 год), у Звягинцева она получает многосерийное развитие; прямая текстуальная связь между ними, насколько я вижу по открытым источникам, не зафиксирована, но она легко обосновывается через общее поле советской фантастики, в которой Звягинцев вырос. При подготовке статьи имеет смысл просто честно пометить, где у вас цитаты, а где типологическое сопоставление.

Связь времён как общий знаменатель

Итоговая формула для статьи может звучать так: все три текста — «Солярис», «Всадники ниоткуда», «Одиссей покидает Итаку» — работают с одной и той же онтологической конструкцией: внечеловеческий разум считывает человеческую память и возвращает её людям в виде материала. Но материал этот у каждого своя судьба. У Лема — как индивидуальное зеркало вины, от которого невозможно ни спрятаться, ни избавиться. У Абрамовых — как исторический тест: воспоминание об оккупированном Сен-Дизье и гестаповской «скверне» воспроизводится в новом мире, и герои — в том числе сами воссозданные люди — проходят его заново, восстанавливая память и добиваясь «жить по-человечески». У Звягинцева — как «игра» за право творить историю, в которой память о прошлом — главное оружие против сверхцивилизаций. Именно на этом стыке «моделируемого сверхразума», «настоящей памяти» и «исторического возврата» тексты переплетаются прочнее всего — и на этом стыке их действительно стоит сравнивать.

Если хотите, следующим шагом могу выстроить для статьи точный сравнительный разбор конкретной сцены — например, ночи в Сен-Дизье против любого эпизода цикла Звягинцева, где герои также «включаются» в смоделированную реальность, — с цитатами из вашего файла.