Угадайте, кто я? Заг.2

Густой пар клубится и лениво поднимается вверх, пока на гладких стенках нашего жилища оседает прозрачными каплями влага. Вокруг невыносимый жар, пропитанный ароматом лаврушки, душистой мяты и едва уловимыми нотками полевого разнотравья.

В этой тесной компании старых друзей я томлюсь в самом эпицентре бурлящей стихии, которая внезапно начинает неистово пузыриться, подбрасывая нас к поверхности, где мы, словно соревнуясь, ловим редкие глотки воздуха, чтобы в следующий миг вновь не уйти на тёмное дно. Наше жилище ограничено сверху тяжёлой крышкой, напрочь лишающей нас малейшей надежды выбраться наружу.

— Эй как ты там? — доносится до меня глухой вопрос соседа слева, который уже буквально лопается от собственной важности.

— Размякаю потихоньку, — отзываюсь я, чувствуя, как моя тугая, когда-то безупречная кожица вот-вот начнёт трескаться по швам, — ты ещё помнишь лето?

Он тяжело вздыхает, выпуская на волю крошечный пузырёк воздуха:

— Помню, конечно: бескрайнее поле, ослепительное июльское солнце и тугие, качающиеся на ветру стручки, среди которых я висел выше всех, мечтая однажды упасть на влажную землю, чтобы прорасти и превратиться в могучее растение.

Вода тем временем бурлит всё сильнее, вовлекая нас в медленный вальс, заставляя меня ещё раз вспомнить середину июля — ту невыносимую жару, когда я безмятежно лежал в уютном зелёном домике бок о бок с четырьмя своими молодыми братьями и слушал, как по крыше домика неспешно ползёт неуклюжий майский жук.

Вдруг откуда-то сверху появляется рука с обкусанными ногтями, бесцеремонно швыряя нас в глубокую миску и заставляя в панике кататься по гладкой поверхности стола, обгоняя друг друга в предчувствии неизбежного.

— Хватит ныть, — ворчит сосед справа, чьи бока уже начали окончательно развариваться и терять форму, — поговаривают, что была у нас перспектива и похуже, нас хотя бы уважают: моют и катают.

— Уважают? — с горькой иронией выкрикиваю в ответ. — Что-то мне подсказывает, будто это «уважение» закончится тем, что нас безжалостно истолкут в однородную массу!

— А ты-то сам как провёл остаток лета? — интересуется уже изрядно лопнувший товарищ, из трещин которого постепенно начинает вылезать мягкое жёлтое нутро.

— Я находился в заточении, — с гордостью шепчу, вспоминая огромную стеклянную банку на пыльной полке тёмной кладовой, где моими соседями были пупырчатые огурцы, без конца хваставшиеся тем, как изысканно их солили с ароматным укропом, пока я просто молча лежал и терпеливо ждал своего часа.

— И вот, наконец, дождался, — обречённо вздыхает собеседник, — похоже, теперь нам всем конец.

Кипение становится всё сильнее: меня с силой швыряет из стороны в сторону, я с размаху ударяюсь о раскалённую металлическую стенку кастрюли, и моя сдерживающая оболочка с тихим треском лопается, выпуская наружу мякоть.

Больше не узнаю в себе прежнего крепыша, становлюсь податливым, жёлтым, размякшим и, как ни странно, абсолютно счастливым.

Тяжёлая крышка над нами начинает предупреждающе подпрыгивать, и в образовавшуюся щель заглядывает хозяйка, принимаясь бесцеремонно тыкать в наше тесное собрание огромной деревянной ложкой.

Мы тщетно пытаемся разбежаться в разные стороны, но она действует уверенно, тщательно перемешивая нас и постепенно превращая в единую, неделимую субстанцию, в которой я окончательно теряю собственные границы среди десятков таких же, как я, превращающихся в нежное пюре.

— Всё нормально? — едва уловимо доносится до меня последний, затихающий шёпот кого-то из братьев.

— Я стал пюре и, кажется, отправляюсь на ужин, — мысленно отвечаю, чувствуя, как всю нашу массу аккуратно выкладывают на плоскую тарелку.

Я покоюсь тёплой горкой и отчётливо вижу, как надо мной уже зловеще нависают острые зубцы стальной вилки. Где-то в глубине моего существа всё ещё продолжает теплиться крошечная, неистребимая искорка ушедшего лета, и я вспоминаю наш уютный зелёный домик с неспешными шагами майского жука.