Персонаж говорит из своей боли

Принесло приливом ВКонтакте отличный текст, просто не могу не принести сюда.

ДИАЛЕКТ БОЛИ

Молодые авторы, когда слышат про «речевую характеристику персонажа», обычно понимают её как костюм: этому выдадим словечки из девяностых, этой - канцелярит, бабушке - «милок» и «батюшки». Получается маскарад, где под разными париками сидит один и тот же человек - сам автор. Я читаю такие пьесы пачками и на третьей странице уже слышу, как все герои говорят голосом драматурга, слегка меняя тембр. А потом открываешь Чехова, Вампилова, Петрушевскую - и там каждый говорит так, что реплики можно перемешать, убрать имена, и вы всё равно безошибочно разложите их по персонажам. Долго я думал, что это тайна лексики, пока однажды, разбирая со студентами «Утиную охоту», мы не вышли на формулу, которую я с тех пор повторяю как заклинание: каждый персонаж говорит на своём диалекте боли. Речь человека устроена его раной. Там, где болит, язык ведёт себя особенным образом - и именно этот рисунок, а никакие словечки, делает голос неповторимым.

Смотрите, как это работает в жизни. Один человек, когда ему больно, начинает шутить, причём чем больнее, тем смешнее; вы наверняка знаете таких людей, а может, вы и есть такой человек. Другой в той же ситуации становится педантом: начинает выяснять детали, уточнять даты, цепляться к формулировкам - ему нужно разобрать катастрофу на винтики, потому что целиком она не помещается. Третий переходит на обобщения: «все мужчины», «в этой стране», «так устроен мир» - личная боль невыносима, а мировая скорбь почти уютна. Четвёртый замолкает и говорит про погоду. Пятый атакует. Шестой начинает говорить красиво, литературно, с придыханием - Бланш Дюбуа у Теннесси Уильямса сооружает из своей речи бумажный фонарик, который вешает на голую лампочку собственной биографии, и вся её витиеватость - это крик, пропущенный через кружево. Заметьте: все шестеро могут иметь одинаковый словарный запас, одно образование, один город за плечами. Диалект определяется не лексикой. Он определяется тем, что человек делает языком, когда подходит близко к своей ране.

У Чехова это доведено до совершенства, которое легко принять за случайность. Гаев, когда разговор касается проданного сада, его разорения, его никчёмности, немедленно сворачивает в бильярд: «жёлтого в середину». Это его анестезия, выработанный годами речевой жест, которым он прикрывает место удара, как боксёр прикрывает печень. Шарлотта рассказывает о себе цирковыми номерами, потому что прямой рассказ - «у меня нет настоящего паспорта и я не знаю, кто мои родители» - она может произнести только один раз за пьесу, и Чехов точно знает, куда этот единственный раз поставить. Фирс на любую реплику о свободе отвечает про то, как сушили вишню. Каждый из них носит свою боль по-разному, и потому каждый говорит иначе - хотя все они говорят по-русски, в одном доме, об одном и том же гибнущем саде. Вот вам и вся тайна полифонии: дайте персонажам разные раны и разные способы их не касаться, и голоса разойдутся сами, без всяких словечек.

Из этого следует рабочий вывод, который я советую повесить над столом: диалект боли слышен прежде всего в том, чего человек не говорит. У каждого вашего персонажа должна быть запретная зона - тема, слово, имя, при приближении к которым его речь меняет поведение: ускоряется, вязнет, сворачивает, взрывается шуткой. Зилов у Вампилова блестяще, виртуозно говорит обо всём на свете и физически не может произнести простых слов о том, что с ним происходит, - и пьеса, в сущности, и есть история о том, как человека загоняют в его запретную зону, пока ему не остаётся либо выстрелить, либо заговорить. Когда я пишу сам, я завожу на каждого героя маленькую шпаргалку, и главный пункт там даже не «чего он хочет», а «о чём он не может говорить прямо и что делает вместо этого». Один врёт. Другой цитирует. Третий спрашивает, поел ли собеседник, - у меня была тётка, которая на известие о любой беде, вплоть до похорон, отвечала «садись, я супу налью», и я только спустя годы понял, что это была её единственная доступная форма слов «я тебя люблю и мне страшно». Я отдал эту реплику персонажу, и на читке именно на супе зал затих.

Проверяется всё это простым упражнением, я даю его студентам на первом же семестре. Возьмите событие - скажем, в доме умерла собака - и напишите, как о нём рассказывают четыре ваших персонажа, каждый своему адресату. Если тексты различаются только словарём, у вас пока нет персонажей, есть четыре шляпы. А если один рассказывает про то, сколько стоил ветеринар, другой - про то, как собака в последний день смотрела, третий вообще рассказывает про соседскую собаку, а четвёртый говорит «да нормально всё» и переводит разговор, - поздравляю, у вас появились люди. Причём обратите внимание на поразительную вещь: читатель и зритель расшифровывают эти диалекты мгновенно и без переводчика. Никто в зале не формулирует «ага, он педантично перечисляет расходы, значит, защищается от горя», но все чувствуют это кожей, потому что каждый сидящий в зале сам говорит на каком-то диалекте боли и с детства читает чужие. Театр на этом стоит: мы узнаём своё в чужом способе не договаривать.

И последнее, самое трудное. Чтобы расслышать диалекты своих персонажей, придётся признать, что у вас есть собственный. Автор тоже пишет из раны, и его персональный способ обезболивания - ирония, пафос, многословие, холодная отстранённость, у кого что - норовит пролезть во все реплики всех героев и причесать их под одну гребёнку. Та самая болезнь «все говорят голосом автора» лечится именно здесь: нужно поймать свой диалект за руку и сознательно запретить его хотя бы половине персонажей. Пусть в пьесе будет человек, который шутит там, где вы бы заплакали, и плачет там, где вы бы отшутились. Это неприятная работа, похожая на то, как слышать собственный голос в записи, - всех передёргивает, и всех почему-то одинаково. Но именно в этот момент из текста начинают выходить живые люди, которые говорят не так, как вы, думают не о том и болеют другим. Собственно, ради этого мы и сидим ночами над репликами: чтобы на сцену вышел кто-то, кого до нас не существовало, открыл рот - и зал по трём фразам узнал его, как узнают родню. По выговору. По тому самому диалекту, которому не учат ни в одной школе, потому что каждый осваивает его в одиночку и бесплатно.

Продолжение следует.

(с)Александр Молчанов
https://vk.ru/wall660029661_228767