Я пыталась сделать сцену с прокурором правдоподобной не знаю насколько хорошо получилось)

Роман Максимович.

Кабинет прокурора. Ночь. Дорогая мебель, картины в тяжёлых рамах, на столе — бутылка коньяка, два стакана. Холодов сидел в кресле, развалившись, смотрел на дверь, он ждал, приехал раньше Леры после её сообщения.

Они подъехали к зданию прокуратуры. Пуля на заднем сиденье выбирал новую татуировку из спизженного каталога тату-салона.

— Может, скорпиона на кисть? — он перелистнул страницу. — Или мухомор...

— Бабочку на поясницу себе набей, — хмыкнул Мэрс, прикуривая.

Лера прыснула и вышла, поправила плащ, выругавшись плотным матом на того, кто рассёк ей рукав, и пожелав ему перевернуться в гробу триста раз. Мэрс с Пулей переглянулись. На Лере были чёрные кожаные штаны, чёрная водолазка, плащ, за поясом нож. Сегодня она не жертва — охотник.

— Ждите здесь, мини-ОПГ. — бросила Лера парням. — Если через полчаса не выйду, разрешаю всё в пыль, но не раньше, потом наберите Апрелю. Рысю не будить, хотя Апрель его и так растолкает.

Мэрс задумчиво кивнул.

— Лер, если что — мы зайдём. Хоть в прокуратуру, хоть в мэрию. Багажник у нас забит чем надо, ты знаешь.

— Не надо, — усмехнулась Лера. — Холодов — мой. Он не рыпнется.

Мэрс кивнул, затягиваясь и стряхивая пепел в приоткрытое окно, в его глазах читалась тревога за неё. Он проводил её взглядом до двери. Пуля продолжил интенсивно выбирать новую татуировку.

Охрана пропустила Леру без вопросов — Холодов предупредил. Лифт поднял на третий этаж. Коридор, дорогая чёрная матовая плитка, запах дорогого табака, хенеси. Она толкнула тяжёлую дверь.

Холодов сидел за столом.

— Лера, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Присаживайся.

Лера села, закинув ноги на стол, взяла сигару с его стола, щелчок зажигалки, пламя огонька осветило её лицо оранжевым светом, дым, взвинчиваясь, поднялся вверх.

Холодов непроизвольно дёрнул уголком губ. Ему явно не нравилось происходящее, но замечание делать он не рискнул.

— Ты знаешь, зачем я пришла, Роман Максимович? — бросила Лера.

— Догадываюсь, — он сел обратно в кресло. — Папка? — он впервые за много лет почувствовал себя не прокурором. Подсудимым.

— Папка, она у меня в надёжном месте. Если со мной или с Максом что-то случится — она уйдёт в ФСБ, к журналистам, к Лёне Штейну. Ты знаешь, что там. Ты знаешь, что будет.

Лицо Холодова побелело, пальцы нервно застучали по подлокотникам. Это чувство, когда ты имеешь власть над определёнными структурами, но не можешь стереть с лица одну маленькую наглую суку, чтобы забрать собственный компромат, выбивало почву из-под ног.

— Ты пришла угрожать?

— Я пришла договариваться. Мне нужна помощь, и ты будешь делать, что я скажу, и папка никогда не всплывёт.

— И что же я должен сделать? — удивлённо посмотрел он, сложив пальцы в замок на животе, откинувшись в кресле. Но поза его выдавала, что он напряжён.

«Вот же сука какая. Я всё ей дал, когда из грязи вытащил, а она меня поимела».

Лера достала из полы плаща тонкую папку и швырнула на стол. Папка негромко хлопнула о лакированное дерево. Холодов с опаской оглядел её. В кабинете стало так тихо, что этот звук показался выстрелом прямо в его прокурорское сердце.

— Открой, — бросила Лера.

Он открыл. Внутри лежали копии договоров купли-продажи трёх АЗС на юге и рынка в центре, те самые, что Ада Львовна отжала у Макса после потери памяти. А сверху — стопка постановлений, тонкая, но от неё у Холодова дёрнулась щека.

— Что это? — прохрипел он.

— Это не тебе подписывать, Холодов, это ты подошьёшь к делу. Ты вынесешь постановление о направлении материалов в следственный комитет по факту вымогательства и мошенничества в отношении Ады Львовны. По трём АЗС на юге и рынку в центре.

— Ты понимаешь, что просишь? Это подследственность СК, я не могу...

— Можешь. Вот твои отказы по заявлениям Рысева. Пока Ада Львовна забирала его АЗС и рынок, ты штамповал «нет состава», каждый с твоей подписью. А теперь откроешь то, что закрыл. Или я передам эту папку не тебе, а в управление собственной безопасности, и тогда уже они будут решать, кто у нас покрывал Аду Львовну.

Холодов молчал, на лбу выступила испарина, пальцы сами собой потянулись к папке.

— Менты у Макса куплены, ты это знаешь. Поэтому проверку поведёт не райотдел. Ты дашь команду своим, тем, кто не звонит Аде первым. К утру возбудишь дело и наложишь арест на три АЗС и рынок. Дальше СК. А как только активы выйдут из-под ареста — они вернутся Рысеву. Ты проследишь, чтобы это не тянулось годами.

Она выдержала паузу.

— Ты что, сука, думаешь, что я не знаю, что ты с Адой спелся? Я пока не разозлилась, Роман Максимович, но вы можете так сделать, и вся Москва сгорит.

Холодов молчал. Лера выждала ещё секунду и добавила спокойно, без нажима.

— Почему вы меня до сих пор не убрали, Роман Максимович?

Он поднял на неё глаза.

— Потому что…

— Потому что боитесь Макса, — закончила Лера. — И не знаете, где папка. Если со мной что-то случится, она всплывёт. Вы это знаете. Поэтому сидите и ждёте, кто первый сдохнет. Не дождётесь.

Холодов медленно закрыл папку и положил на неё ладонь.

— К утру, — сказал он. — Через моё постановление о возбуждении и арест активов. Дальше не моя зона.

— Дальше моя, — отрезала Лера. — Главное, чтобы твои люди не мешали.

Она поднялась и, уже у двери, обернулась.

— И запомни, половина. Не всё. Вторую половину я заберу сама. Когда Макс вспомнит, кто он.

Холодов смотрел на Леру, и в глазах читалась смесь уважения и ужаса.

«Выросла совсем моя девочка».

— Ты хочешь, чтобы я пошёл против Ады Львовны?

— Я хочу, чтобы ты вернул Рысю то, что у него украли, — Лера смотрела в упор. — Ада Львовна пользуется тем, что он не помнит. Она забрала его бизнес, его деньги, его авторитет. А ты сделаешь так, чтобы всё вернулось. Через твоё постановление и арест. Без суда. По-родственному, задним числом, как она сама когда-то это забрала.

— Она не отдаст, — Холодов помотал головой. — Она начнёт войну.

— А ты сделаешь так, чтобы у неё не было выбора, — Лера достала из кармана ещё один лист. Положила на стол. — Здесь всё, что я знаю о её бизнесе. Рынки. Наркоточки. Люди. Финансовые потоки. Подставные фирмы. Ты начинаешь проверки. Налоговая, Комиссаренко, УГРО. Пусть она почувствует, что земля горит под ногами. И тогда она сама отдаст документы. Потому что ей станет дороже воевать, чем вернуть украденное.

Холодов рассматривал листы, затем провёл рукой по лицу, будто его оглушили чем-то.

— Лера... — он поднял на неё взгляд, в котором впервые читался настоящий страх. — Ты вообще понимаешь, что сейчас делаешь? Ты развязываешь войну между Рысевым и Адой Львовной. Ты ставишь меня под удар.

— Нет, — Лера усмехнулась. — Я заканчиваю войну. Потому что, когда у Рыся будет его бизнес, его деньги, его авторитет — он станет сильнее Ады Львовны. И она не посмеет лезть. А ты будешь тем, кто это сделал. — Да и война между ними уже давно идёт. Просто Рысь этого не помнит. После того как эта сука бросила меня в яму, дороги назад уже не было.

Холодов молча смотрел на Леру, перебирая в голове один вариант за другим, ни один не работал.

— А что я получу?

— Ты получишь папку, — Лера встала, подошла к окну, из него открывался вид на Красную Площадь. — Когда Рысь вернёт себе всё, что принадлежит ему… Когда Ада Львовна отступит — я верну тебе твои грехи. Все. До последней бумажки.

Холодов смотрел на подписанные бумаги, медленно поднялся из-за стола.

Лера в этот момент склонилась над листами, которые он выложил перед ней, — старые накладные, списки, копии постановлений. Она искала то самое постановление по рынку на Ленина. То, где он лично снял с Ады проверку. За неделю до перехода. Оно должно было быть здесь. Она перебирала их, выхватывала взглядом фамилии, даты, суммы, и на секунду позволила себе отвлечься.

Он обошёл её, подошёл к книжному шкафу за её спиной, провёл пальцами по корешкам, открыл створку, достал книгу, полистал, не глядя в страницы, рука бесшумно скользнула за пояс.

Лера дёрнулась, когда поняла, что он за спиной. Она успела только приподняться, как её затылка коснулся холод металла.

— Знаешь, Лера, я ведь тебя не просто так из грязи вытащил. Ты была никем. Я дал тебе имя, работу, крышу. А ты теперь приходишь сюда и диктуешь мне условия, тупая ты сучка.

Он надавил стволом чуть сильнее.

— Думаешь, я тебя не переиграю? Думаешь, у тебя всё под контролем?

— Роман Максимович, — с ледяным спокойствием начала Лера, — вы правда думаете, что я пришла сюда одна и не подстраховалась? — Она перелистнула лист абсолютно спокойно.

— Блефуешь, — он сжал ствол сильнее. — Я тебя знаю, Лера. Ты всегда блефовала. Красиво, талантливо, но блефовала. И сейчас блефуешь.

Ствол у затылка не дрогнул.

— Роман Максимович, дорогой вы мой человечек! — издевательской интонацией начала она, сохраняя стоическое выражение лица. — Если я не выйду через полчаса — зайдут мои люди, у них багажник до отказа набит автоматами, бо-бо будет. Они не будут разговаривать. У них с собой приказик ещё есть. — Она затянулась сигарой, стряхнув пепел прямо на стол, тот прожёг красную древесину стола. — Не мой. Максика. А вы знаете, что бывает с теми, кто трогает то, что принадлежит Рысеву. А я принадлежу.

Холодов не опустил пистолет, только сжал зубы сильнее.

— Дальше слушай, — сказала Лера. — Если нажмёшь на курок, папка уйдёт в три места. У меня есть человек, который отправит её, если я не позвоню ему через полчаса. Он не будет ждать. Он не будет проверять. Просто отправит. Соббез, «Московский комсомолец», и тогда, Роман Максимович, вы сядете не за то, что крышевали Аду Львовну. Вы сядете за то, что было в той папке до неё. Там есть всё. Каждое дело, которое вы закрыли. Каждый человек, которого вы сдали. Каждая взятка. И когда это всплывёт, — она выдержала паузу, затягиваясь снова, — вы будете не прокурором. Вы будете никем. И я позабочусь, чтобы вас спустили в общую камеру. Доживёте до суда — уже вопрос.

Она стряхнула пепел. Спокойно.

— Стреляйте, Роман Максимович.

Ствол у затылка дрогнул.

— А ещё, — добавила Лера тише, — в папке есть копия постановления, где вы лично сняли с Ады Львовны проверку по рынку на Ленина. За неделю до того, как рынок перешёл к ней. С вашей подписью. С вашей резолюцией. И когда это увидят в соббезе, они поймут, что вы не просто крышевали Аду Львовну. Они поймут, что вы были в доле. А за соучастие, Роман Максимович, срок другой, и камера другая, и люди в ней другие.

Холодов опустил руку с пистолетом, в горле пересохло от злости.

— Ты… — он сглотнул. — Ты правда готова всё это вывалить?

Лера повернулась к нему и зло посмотрела в глаза.

— А вы правда готовы проверить?

Холодов вернулся в кресло, убрал пистолет в ящик.

— Тронешь меня, сука, и поверь: умирать по кусочкам очень больно. А Макс за меня в мясорубку пустит.

По виску прокурора скатилась капля холодного пота. Он видел, как Лера начинает терять терпение, а это было опасно, он знал, насколько она импульсивна. Он потянулся за ручкой и дрожащими пальцами поставил первую подпись.

— Комиссаренко к твоим точкам не полезет, — процедил он, не поднимая глаз. — Я сам дам указание. Таможня будет работать на вас. Проверку Ады Львовны открою. Но если ты меня подставишь…

— Не подставлю, — Лера спокойно сгребла подписанные документы, убрала их в сумку и только после этого подняла на него взгляд. — Я держу слово. Когда Рысь будет в силе — ты получишь папку и будешь свободен.

— А если он вспомнит? — Холодов поднял глаза. — Если он вспомнит, что ты работала на Аду Львовну? Что ты сливала его документы? Что ты была двойным агентом? Что будешь делать, Лера? Может, ну его, ко мне? Мне сейчас не помешает хороший чистильщик.

Лера застыла, будто грудь пробили картечью, сигара тлела в её тонких пальцах.

— Во-первых, иди нахуй. Я в достатке. Во-вторых, если он вспомнит — я скажу ему правду: что я делала это, чтобы выжить. Что я строила сеть, которая теперь работает на него.

Лера встала и шагнула к двери.

— А ещё, Роман Максимович, — она обернулась на пороге. — Я люблю его. Не за деньги. Не за власть. Просто потому, что он есть. И если он меня убьёт, когда узнает правду — я приму это.

Холодов сверлил Леру взглядом, восхищаясь этой безумной женщиной, которая способна послать нахуй прокурора.

— Ты — чудовище, Лера, — прошептал он.

— Нет, — Лера искренне улыбнулась. — Я женщина, которая любит чудовище. И готова на всё, чтобы его спасти.

Дверь за ней захлопнулась.

— Гадюку пригрел... — выдохнул Роман, когда Лера ушла. Дождался, пока дверь за ней закроется, ещё минуту сидел неподвижно, взял телефон.

Гудки шли долго. Ада Львовна всегда давала понять, что её время дороже, или спала.

— Роман Максимович, — голос её был сонный. — Поздно звоните. Что-то случилось?

— Случилось, Ада Львовна. Ко мне сейчас Лера приходила.

На той стороне звонка послышался скрип матраса, Ада явно резко села.

— Что она хотела?

— Чтобы я возбудил дело. По трём АЗС на юге и рынку в центре. По факту отъёма у Рысева.

Холодов услышал, как щёлкнула зажигалка, дальше последовала затяжка.

— Что ответил?

— А что я мог ответить? У неё папка. Я тебе это ещё год назад говорил, Ада Львовна, что добром это не кончится.

— Роман Максимович, — голос её стал жёстче, — ты мне сейчас хочешь сказать, что прогибаешься под девку?

— Я хочу сказать, — Холодов понизил голос, — что если я не возбужу дело, папка уйдёт в соббез. И тогда уже не я буду решать, кто у нас покрывал кого. Вы же понимаете, что тогда уже не я буду решать, кто кого покрывал.

Ада молчала. Холодов слышал, как она докурила и затушила сигарету.

— Что ты предлагаешь? — наконец спросила она.

— Верни половину. Три АЗС на юге и рынок. Добровольно. Оформим как возврат по мировому соглашению, задним числом, по-родственному. Рысев получит своё, дело я закрою, папка останется у Леры, но она не пойдёт дальше.

— А вторая половина? — Ада произнесла это очень тихо.

— Вторая останется у тебя, — сказал Холодов. — И это будет твоя цена за то, что я не дам делу ход.

Ада помолчала, затем усмехнулась, коротко и зло.

— Значит, Лера. Значит, сучка, которую я из воды вытащила, теперь диктует мне условия.

— Она не диктует, — соврал Холодов. — Она просит. По-хорошему.

— По-хорошему, — повторила Ада. — Хорошо, Роман Максимович. Я верну половину. Но запомни, это не она меня продавила. Это я решила, что воевать сейчас дороже, чем отдать.

— Я тебя понял, Ада Львовна.

— И ещё, — она выдержала паузу. — Передай этой Лере, что вторая половина — это не подарок. Это долг. И я его с неё стребую. Рано или поздно.

Холодов сглотнул.

— Передам.

— И вот ещё что, Роман Максимович. — Голос Ады стал вкрадчивым, почти ласковым. — Если вы, Роман Максимович, всерьёз рассматриваете вариант пустить её в расход, так вот, поверьте, вы не захотите, чтобы мой сын подвесил вас на собственных кишках на ближайшей осине. Он за эту девчонку меня, мать, на красное пустит.

Холодов застыл с трубкой у уха.

— Я тебя услышал, Ада Львовна.

— Вот и славно. — Гудки.

Он положил телефон, откинулся в кресле и закрыл глаза. Разговор был короткий, но после него Холодов чувствовал себя так, будто его выжали досуха.