Скреплённый кольцом

Продолжение шутливого эксперимента Антона Барева, начало вот тут "тыц"  

...

 - А он кто такой, моя прелес-с-сть? - прошипел Лумгол.

Ответа не последовало. Но в глубине пещеры, за спиною малого пришельца, где мрак лежал густо, как смола в древней бочке, раздался тихий звук, подобный щелчку замка в доме, давно покинутом хозяевами. Затем повторился он, и ещё раз, и вслед за тем возник и начал расти гул, низкий и протяжный, словно сама гора запела песню на языке, которого никто не слышал со времён Первой Эпохи.

Лумгол замер. Гул был прекрасен, и на миг сердце его, давно позабывшее всё, кроме голода и одиночества, дрогнуло, как дрожит озёрная вода от далёкого колокола. Но тут тьма раскололась.

Серебряное пламя, неистовое и холодное, как свет Эарендила, хлынуло из глубины пещеры, и в этом пламени заплясали тонкие стрелы, одна за другой, быстрые и бессчётные, будто ливень в северных краях. Лумгол вскинул лапы, но лапы были уже не те, что прежде. Он попытался вымолвить своё последнее «блеск и плеск», однако из уст его вышло лишь «блес...», и слово это осталось незавершённым навеки.

Когда же гул умолк и эхо, помедлив в сводах, наконец отошло ко сну, на камнях у озера стоял Лумгол, коего ныне можно было бы без стыда употребить для просеивания муки. Он постоял ещё мгновение, с тихим любопытством глядя сквозь собственную грудь на тёмные воды, и медленно опустился на колени.

- Кушать... - прошелестел он. - Кушать и играть...

Более он не сказал ничего, и никто в целом свете не помянул его добрым словом, ибо некому было.

Тогда из мрака вышел старец, высокий и седобородый, облечённый в серый плащ, вытертый на дорогах Средиземья, и в остроконечной шляпе, поля которой поникли от многих дождей. Нёс он в руках творение эльфийских мастеров, чьи искусные руки давно покоились в земле Эрегиона, и нёс его так, как иные несут посох странствий: с достоинством, без тени сомнения и без малейшего смущения. Следом, лязгая кольчугами и тяжело ступая, шли тринадцать гномов. Последний из них то и дело забывал, что замыкает шествие, и натыкался на впереди идущих, за что бывал бранён шёпотом.

- Гендальф! - воскликнул малый пришелец, опуская кинжал, чей слабый свет угасал, словно ему более нечего было охранять. - Вы пришли! Вы спасли нас... Точнее меня!

- Не спеши с радостью, Бильбо Бэггинс, - отвечал старец, и в голосе его не было ни облегчения, ни торжества. - Радость, как и беда, редко приходит одна.

Взор мага упал на камни, где в луже, натёкшей из того, что осталось от Лумгола, тускло блеснуло золото. Старец склонился и поднял тонкий перстень, простой и гладкий, не украшенный ни резьбой, ни самоцветом. Он оказался тёплым, будто только что покинул чью-то ладонь, и непомерно тяжёлым для своей малой величины. Долго смотрел на него Гендальф, и по лицу его, изборождённому заботами многих веков, скользнула тень, словно облако над Мглистыми горами.

- Вот ты где, - промолвил он так тихо, что услышал лишь Бильбо. - Три тысячи лет я искал тебя в книгах и в пепле.

- Что это, Гендальф? - спросил хоббит, и голос его дрогнул.

- Это, друг мой, наитягчайшее из бремён, что лежат ныне на Средиземье.

- Тогда зачем вы держите его в руке?

- Затем, что оно уже избрало нас, - ответил маг. - И нам остаётся лишь исполнить то, что предначертано.

Он обернулся к гномам и безмолвно склонил голову. Торин Дубощит и Двалин, не проронив ни слова, шагнули вперёд и подхватили хоббита под руки, ловко и бережно, как люди, всю жизнь не делавшие ничего иного.

- Постойте! - вскричал Бильбо, и в голосе его слышалась неподдельная тревога. - Что вы затеяли? Я не желаю! Мне нельзя! Я приличный хоббит из хорошей семьи!

- Держите крепче, - сказал Гендальф. - Он станет противиться.

- Я не стану противиться! Я уже противлюсь!

Пальцы Бильбо, самые добрые и мирные пальцы во всём Шире, гномы разжали один за другим, терпеливо и без жестокости. Гендальф выпрямился во весь рост, и тень его, огромная и неподвижная, легла на своды пещеры. Голос его сделался глубок, как корни гор, и каждое слово отозвалось в камне долгим эхом.

- Ты не искал этого пути, Бильбо, сын Бэнго. Никто из нас не искал его. Но знай: будущее, - тут он поднял перстень к самому лицу хоббита, и золото вспыхнуло в слабом свете кинжала, - неизбежно.

И он возложил кольцо на палец. Золото сомкнулось с тихим, почти нежным щелчком, и звук тот напомнил всем присутствующим другой щелчок, что предшествовал песне эльфийского оружия.

Бильбо исчез.

- Ой, - сказал воздух на том месте, где он только что стоял.

- Вот видишь, - молвил Гендальф, поглаживая бороду, и в голосе его прозвучало глубокое, почти отеческое удовлетворение. - А ты страшился.

Далеко-далеко, за тысячу лиг камня и мрака, в земле, где тени лежат вечно, на вершине чёрной башни пробудилось огненное Око. Долго пребывало оно в дремоте и теперь медленно, с неспешным величием, обратилось на север. Там, в самой глубине неведомой пещеры, мерцала крошечная точка, ровная и терпеливая, как огонёк в ночном окне, и во взоре, что столько веков лишь искал и не находил, впервые проступило нечто, весьма похожее на радость.

- Он видит нас? - прошептал Бофур, и борода его задрожала.

- Пусть смотрит, - ответил Гендальф и без спешки закинул эльфийское чудо на плечо. - Кому-то же надо.

И отряд двинулся в путь по тёмным залам, чьи своды терялись во мраке, прочь от озера, где никто уже не пел, - в сторону выхода, которого не было ни на одной карте Средиземья.