Весёлая вдова: будни НИИЫ
Автор: Ольга Комарова
Навеяно флешмобом «Пишу, и волосы дыбом!»
В ужастиках с незапамятных времён красной нитью проходит тема возвращения из мёртвых. Обычно одного этого сюжета достаточно, чтобы никто не сомневался: перед ним хоррор.
Я же, отработав много лет среди пенсионеров, сталкивалась с темой возвращения из мёртвых регулярно, но до сих пор не знаю, куда относить такие истории: в ужастики или в чёрный юмор.
Когда приходишь после института в коллектив, где всем по 80–90 лет и больше, как-то само собой разумеется, что тебе их всех хоронить. Не то чтобы они все были при смерти, нет, часто это вполне ещё бойкие старички и старушки, сами ходят, сами говорят... Но если проработаешь с ними лет пятнадцать, то неизбежно похоронишь половину коллег как минимум.
Они тоже это понимают и то и дело вставляют в рабочий процесс инструкции на случай смерти, просто к слову. Рассказывают, например, где хранят старые полевые записи, и между делом, мол, когда меня не станет, заходите, не стесняйтесь, берите, вот эта папка в шкафу…
К таким наставлениям постепенно привыкаешь. Быстро проходят и первая оторопь, и порывы возражать («Да что вы, я вас знаю уже не первый год, а вы выглядите всё лучше и лучше…»).
Быстро привыкаешь и к известиям о смерти крупных учёных из дружественных институтов — они тоже в большинстве своём пенсионеры. Лесная селекция даёт плоды через полвека, чтобы увидеть результат своих трудов, надо жить долго. И учёные живут долго. Лесной воздух способствует. Доживают и до 95, и до 100. За это время обрастают связями по всей стране, пишут учебники, монографии, так что некролог успешному селекционеру потом публикуют сразу несколько институтов. Причём всегда «безвременно скончался», даже если человек прожил век, всё равно «безвременно». Ни у кого рука не поворачивается написать, что, в общем-то, вовремя. Хорошую жизнь прожил.
Не об этом.
Панцирь цинизма нарастает постепенно — бережёт психику.
Бывалые сотрудники помимо фамилии безвременно скончавшегося привычно уточняют имя и отчество. В лесной сфере работают целыми династиями, однофамильцев хватает.
Но сама по себе весть никого особенно не удивляет: в российской науке трудятся в основном старики, а самое частое, что делают старики по всей стране, — умирают.
Как-то раз в наш НИИЫ пришла грустная новость: продаётся участок пары старичков-пенсионеров, которые полвека занимались селекцией ореха грецкого в Воронеже. За пятьдесят лет там собралась целая коллекция сортов, и вот, нам сказали, старичок умер, а вдова хочет продать землю тому, кто оценит и сохранит деревья, а не вырубит всё под коттеджи. Предлагает купить нам.
Мы этих селекционеров знали: пару раз бывали у них в гостях, брали образцы орехов для размножения.
И вот нас с коллегой отправили к вдове — разузнать, сколько сортов, какие, насколько ценные и сколько она хочет за участок. Чтоб институт потом решил, покупать ли.
Старушка встретила нас бодрячком и долго с гордостью водила по саду, приговаривая:
— Мой говорит: продавай! А я думаю: а ну как загубят…А он говорит: да продавай!..
Всё это время я думала: вот ушлая бабка!!! Восьмой десяток, если не больше, какой там у неё «мой»?! Только-только мужа схоронила, месяца не прошло, она что, снова замуж выскочить успела?! Давно, что ли, держала любовника, ждала момента? Тот ещё и подзуживает! «Продавай»! Совести нет у мужика. Ты эти сорта растил?! Покойный полвека коллекцию собирал…
А бабка тем временем опять:
— А мой говорит…
У меня зла не хватало. Тело мужа остыть не успело… Хоть бы при посторонних постеснялась!!!
Долго мы так ходили. Мы поражались её бессовестности, она — нашей вялой реакции и недостатку энтузиазма.
После экскурсии вдова повела нас в дом.
Навстречу, опираясь на палочку, вышел тот самый старичок...
Кто нам сказал, что он умер?! Мы потом допытывались, кто первый это сказал, откуда это пошло? Никто не признался.
Оказалось, что не умер, конечно. Просто стар стал, плохо ходит и настаивает, что участок надо продать, пока ноги ещё держат, и ехать к сыну в Москву доживать под присмотром.
А у нас кто-то услышал, не расслышал, недопонял — и нам передали так.
Или мозг домыслил как самую вероятную причину, почему бабулька вдруг решилась на продажу.
Ужас, сколько плохого я успела передумать про несостоявшуюся вдову!
И такие ситуации — сплошь и рядом.
Когда мне пришло в голову написать про будни провинциального НИИ, жанр «мистика» определился сам собой.
Просто потому, что в мистику поверить проще, чем в раздолбайство такого уровня, где путают мёртвых и живых, чем в такую организацию, где смерть большинства героев в ближайший год, в общем, ожидаема и никого не удивит, а если потом окажется, что человек не умер и опять что-то перепутали, — это тоже, в общем, никого не удивит, нам не привыкать замазывать штрихом чёрную рамку вокруг фамилии, потому что не того обвели.
Вот один из таких эпизодов, который даже докручивать не пришлось, просто записан как есть, лёг в сюжет романа «НИИЫ леснетики».
В ужастиках с незапамятных времён красной нитью проходит тема возвращения из мёртвых. Обычно одного этого сюжета достаточно, чтобы никто не сомневался: перед ним хоррор.
Я же, отработав много лет среди пенсионеров, сталкивалась с темой возвращения из мёртвых регулярно, но до сих пор не знаю, куда относить такие истории: в ужастики или в чёрный юмор.
Когда приходишь после института в коллектив, где всем по 80–90 лет и больше, как-то само собой разумеется, что тебе их всех хоронить. Не то чтобы они все были при смерти, нет, часто это вполне ещё бойкие старички и старушки, сами ходят, сами говорят... Но если проработаешь с ними лет пятнадцать, то неизбежно похоронишь половину коллег как минимум.
Они тоже это понимают и то и дело вставляют в рабочий процесс инструкции на случай смерти, просто к слову. Рассказывают, например, где хранят старые полевые записи, и между делом, мол, когда меня не станет, заходите, не стесняйтесь, берите, вот эта папка в шкафу…
К таким наставлениям постепенно привыкаешь. Быстро проходят и первая оторопь, и порывы возражать («Да что вы, я вас знаю уже не первый год, а вы выглядите всё лучше и лучше…»).
Быстро привыкаешь и к известиям о смерти крупных учёных из дружественных институтов — они тоже в большинстве своём пенсионеры. Лесная селекция даёт плоды через полвека, чтобы увидеть результат своих трудов, надо жить долго. И учёные живут долго. Лесной воздух способствует. Доживают и до 95, и до 100. За это время обрастают связями по всей стране, пишут учебники, монографии, так что некролог успешному селекционеру потом публикуют сразу несколько институтов. Причём всегда «безвременно скончался», даже если человек прожил век, всё равно «безвременно». Ни у кого рука не поворачивается написать, что, в общем-то, вовремя. Хорошую жизнь прожил.
Не об этом.
Панцирь цинизма нарастает постепенно — бережёт психику.
Бывалые сотрудники помимо фамилии безвременно скончавшегося привычно уточняют имя и отчество. В лесной сфере работают целыми династиями, однофамильцев хватает.
Но сама по себе весть никого особенно не удивляет: в российской науке трудятся в основном старики, а самое частое, что делают старики по всей стране, — умирают.
Как-то раз в наш НИИЫ пришла грустная новость: продаётся участок пары старичков-пенсионеров, которые полвека занимались селекцией ореха грецкого в Воронеже. За пятьдесят лет там собралась целая коллекция сортов, и вот, нам сказали, старичок умер, а вдова хочет продать землю тому, кто оценит и сохранит деревья, а не вырубит всё под коттеджи. Предлагает купить нам.
Мы этих селекционеров знали: пару раз бывали у них в гостях, брали образцы орехов для размножения.
И вот нас с коллегой отправили к вдове — разузнать, сколько сортов, какие, насколько ценные и сколько она хочет за участок. Чтоб институт потом решил, покупать ли.
Старушка встретила нас бодрячком и долго с гордостью водила по саду, приговаривая:
— Мой говорит: продавай! А я думаю: а ну как загубят…А он говорит: да продавай!..
Всё это время я думала: вот ушлая бабка!!! Восьмой десяток, если не больше, какой там у неё «мой»?! Только-только мужа схоронила, месяца не прошло, она что, снова замуж выскочить успела?! Давно, что ли, держала любовника, ждала момента? Тот ещё и подзуживает! «Продавай»! Совести нет у мужика. Ты эти сорта растил?! Покойный полвека коллекцию собирал…
А бабка тем временем опять:
— А мой говорит…
У меня зла не хватало. Тело мужа остыть не успело… Хоть бы при посторонних постеснялась!!!
Долго мы так ходили. Мы поражались её бессовестности, она — нашей вялой реакции и недостатку энтузиазма.
После экскурсии вдова повела нас в дом.
Навстречу, опираясь на палочку, вышел тот самый старичок...
Кто нам сказал, что он умер?! Мы потом допытывались, кто первый это сказал, откуда это пошло? Никто не признался.
Оказалось, что не умер, конечно. Просто стар стал, плохо ходит и настаивает, что участок надо продать, пока ноги ещё держат, и ехать к сыну в Москву доживать под присмотром.
А у нас кто-то услышал, не расслышал, недопонял — и нам передали так.
Или мозг домыслил как самую вероятную причину, почему бабулька вдруг решилась на продажу.
Ужас, сколько плохого я успела передумать про несостоявшуюся вдову!
И такие ситуации — сплошь и рядом.
Когда мне пришло в голову написать про будни провинциального НИИ, жанр «мистика» определился сам собой.
Просто потому, что в мистику поверить проще, чем в раздолбайство такого уровня, где путают мёртвых и живых, чем в такую организацию, где смерть большинства героев в ближайший год, в общем, ожидаема и никого не удивит, а если потом окажется, что человек не умер и опять что-то перепутали, — это тоже, в общем, никого не удивит, нам не привыкать замазывать штрихом чёрную рамку вокруг фамилии, потому что не того обвели.
Вот один из таких эпизодов, который даже докручивать не пришлось, просто записан как есть, лёг в сюжет романа «НИИЫ леснетики».
«...Когда мы вернулись в институт, Римма Петровна встретила нас в коридоре всё с тем же озабоченным лицом.
— Ну как? — спросила она.
— Похоронили, — устало ответила я. — Всё тихо, по-семейному. Только свои, дети и внуки…
Римма Петровна помолчала, потом неожиданно спросила:
— А в гробу-то его видели?
Мы с Никой переглянулись.
— Нет, — сказала я. — Гроб уже был закрыт. Мы чуть опоздали, плутали по дороге.
Римма Петровна кивнула, как будто этого она и ожидала.
— Я тут подумала… А, может, это шутка? — сказала она, как будто разговаривая сама с собой. — Или я что-то перепутала. Я сына-то его не знаю, ни номера телефона, ни по голосу, мы никогда не пересекались, вы тоже. Может, там номером ошиблись. Вы фамилию уточнили?
Мы с Никой потрясённо молчали. У нас и мысли такой не было, но от спокойного, почти деловитого тона Риммы Петровны внутри что-то переворачивалось.
— Нет, но… Мы говорили про плантации, про научные труды, нас никто не поправил.
— А вдруг это мошенники? — предположила она. — Думали, мы деньги соберём и переводом отправим, а вы лично поехали…
— Римма Петровна, — осторожно спросила Ника, — вы серьёзно?
— А что? — пожала она плечами. — Чего не бывает. Мало ли. А узнали, что едете, разыграли спектакль. Может, кладбищенские в доле.
— Римма Петровна… — начала я и замолчала. Не находила слов. Это казалось полной дичью. Но в лице Риммы Петровны была только привычная озабоченность.
— Там денег-то было — тысяч двадцать. Не та сумма, ради которой стоит разыгрывать такой спектакль, — разумно сказала Ника.
— Ну не скажи… — Римма Петровна со знающим видом покачала головой. — двадцать тысяч там, двадцать тысяч сям…
Она смотрела на нас с победным видом, словно понимая, что контраргументов не дождётся. Мы молчали.
— Ладно, — сказала она наконец. — Если что, разберёмся. Вечно с ним какая-то ерунда.
И ушла по коридору.
Мы с Никой ещё долго стояли в ступоре. Потом ржали — полуистерически, представляя, как заходим в институт, а Осокин живой и здоровый. «А может это шутка?» Да уж. Шутка века.
Но смех кончился. Я подошла к своему столу и села. Перед глазами всё плыло, то ли от стресса, то ли от недосыпа. Ощущение нереальности накатывало всё сильнее. Я сидела и пыталась вспомнить, как выглядел закрытый гроб. Не получалось.
***
Прошло несколько дней.
Я сидела за компьютером и пыталась работать.
Дверь открылась. Вошёл Осокин.
С палочкой, в своей старой серой куртке, как всегда. Живой.
— Здравствуйте, девочки, — сказал он бодро. — Викочка, вы не видели Римму Петровну? Я принёс рецензию, я ей обещал.
Ника выронила папку. Я замерла, не в силах пошевелиться.
Осокин посмотрел на нас с лёгким удивлением:
— Всё нормально? Вы какие-то бледные. Заняты? Да я не буду отвлекать, я просто Римму Петровну найти не смог, думал, вдруг она у вас.
Он развернулся и медленно, шаркая, вышел из комнаты. Дверь закрылась.
— Ты тоже его видела? —спросила я у Ники. Она молча кивнула.
Дверь снова открылась, заглянул Кравцов:
— А Осокин не умер разве? Я его сейчас в коридоре встретил. Вы говорили, умер.
— Нам Римма Петровна так сказала, ей его сын сказал… По крайней мере кто-то, представившийся его сыном.
— Наверное, перепутали что-то, — сказал Кравцов буднично. — Бывает.
Из коридора донёсся голос учёного секретаря:
— Алексей Анатольевич! Кого я вижу?! Долго жить будете! А мы вас в отчёте уже в чёрную рамку обвели. Надо будет штрихом замазать.
— Ничего, — Осокин звучал буднично, будто речь шла о мелкой опечатке: — Бывает.
***
Я резко села на кровати.
Сердце колотилось.
Четыре утра. Будильник ещё не звонил.
Я сидела, тяжело дыша, и пыталась понять: что из этого было на самом деле? Похороны? Разговор с Риммой Петровной? Осокин, который пришёл с рецензией?
Всё казалось одинаково реальным.
Я поняла, что не удивлюсь, если увижу его завтра утром на ступеньках института. Как и если не увижу. Как и если завтра выяснится, что никакого Осокина в институте никогда не было и всё это — один длинный очень убедительный сон...»
— Ну как? — спросила она.
— Похоронили, — устало ответила я. — Всё тихо, по-семейному. Только свои, дети и внуки…
Римма Петровна помолчала, потом неожиданно спросила:
— А в гробу-то его видели?
Мы с Никой переглянулись.
— Нет, — сказала я. — Гроб уже был закрыт. Мы чуть опоздали, плутали по дороге.
Римма Петровна кивнула, как будто этого она и ожидала.
— Я тут подумала… А, может, это шутка? — сказала она, как будто разговаривая сама с собой. — Или я что-то перепутала. Я сына-то его не знаю, ни номера телефона, ни по голосу, мы никогда не пересекались, вы тоже. Может, там номером ошиблись. Вы фамилию уточнили?
Мы с Никой потрясённо молчали. У нас и мысли такой не было, но от спокойного, почти деловитого тона Риммы Петровны внутри что-то переворачивалось.
— Нет, но… Мы говорили про плантации, про научные труды, нас никто не поправил.
— А вдруг это мошенники? — предположила она. — Думали, мы деньги соберём и переводом отправим, а вы лично поехали…
— Римма Петровна, — осторожно спросила Ника, — вы серьёзно?
— А что? — пожала она плечами. — Чего не бывает. Мало ли. А узнали, что едете, разыграли спектакль. Может, кладбищенские в доле.
— Римма Петровна… — начала я и замолчала. Не находила слов. Это казалось полной дичью. Но в лице Риммы Петровны была только привычная озабоченность.
— Там денег-то было — тысяч двадцать. Не та сумма, ради которой стоит разыгрывать такой спектакль, — разумно сказала Ника.
— Ну не скажи… — Римма Петровна со знающим видом покачала головой. — двадцать тысяч там, двадцать тысяч сям…
Она смотрела на нас с победным видом, словно понимая, что контраргументов не дождётся. Мы молчали.
— Ладно, — сказала она наконец. — Если что, разберёмся. Вечно с ним какая-то ерунда.
И ушла по коридору.
Мы с Никой ещё долго стояли в ступоре. Потом ржали — полуистерически, представляя, как заходим в институт, а Осокин живой и здоровый. «А может это шутка?» Да уж. Шутка века.
Но смех кончился. Я подошла к своему столу и села. Перед глазами всё плыло, то ли от стресса, то ли от недосыпа. Ощущение нереальности накатывало всё сильнее. Я сидела и пыталась вспомнить, как выглядел закрытый гроб. Не получалось.
***
Прошло несколько дней.
Я сидела за компьютером и пыталась работать.
Дверь открылась. Вошёл Осокин.
С палочкой, в своей старой серой куртке, как всегда. Живой.
— Здравствуйте, девочки, — сказал он бодро. — Викочка, вы не видели Римму Петровну? Я принёс рецензию, я ей обещал.
Ника выронила папку. Я замерла, не в силах пошевелиться.
Осокин посмотрел на нас с лёгким удивлением:
— Всё нормально? Вы какие-то бледные. Заняты? Да я не буду отвлекать, я просто Римму Петровну найти не смог, думал, вдруг она у вас.
Он развернулся и медленно, шаркая, вышел из комнаты. Дверь закрылась.
— Ты тоже его видела? —спросила я у Ники. Она молча кивнула.
Дверь снова открылась, заглянул Кравцов:
— А Осокин не умер разве? Я его сейчас в коридоре встретил. Вы говорили, умер.
— Нам Римма Петровна так сказала, ей его сын сказал… По крайней мере кто-то, представившийся его сыном.
— Наверное, перепутали что-то, — сказал Кравцов буднично. — Бывает.
Из коридора донёсся голос учёного секретаря:
— Алексей Анатольевич! Кого я вижу?! Долго жить будете! А мы вас в отчёте уже в чёрную рамку обвели. Надо будет штрихом замазать.
— Ничего, — Осокин звучал буднично, будто речь шла о мелкой опечатке: — Бывает.
***
Я резко села на кровати.
Сердце колотилось.
Четыре утра. Будильник ещё не звонил.
Я сидела, тяжело дыша, и пыталась понять: что из этого было на самом деле? Похороны? Разговор с Риммой Петровной? Осокин, который пришёл с рецензией?
Всё казалось одинаково реальным.
Я поняла, что не удивлюсь, если увижу его завтра утром на ступеньках института. Как и если не увижу. Как и если завтра выяснится, что никакого Осокина в институте никогда не было и всё это — один длинный очень убедительный сон...»
Кому такое близко, кому смешно и немного жутко одновременно — заходите в гости! Книга как раз о таком!