Баллада...

Спокойно, с уважением к своим оппонентам(вменяемым конечно).

Во многих дискуссиях о Сталинском времени, и тут, и на других площадках, в телевизоре, у потомков репрессированных есть святая убежденность в том, что их предки однозначно и всегда были невиновны во всём.

Давно пошла гнилая мода, кричать и чуть ли не хвастаться тем, что мой дед, моя бабушка пострадали от репрессий...

И не дай бог, если кто задаст вопрос: а что написано в Деле твоего предка?

При этом я не утверждаю, что не было невинно пострадавших!

*

Я деда своего любил и помнил

Я знал всегда, что дед был лучше всех

Сестру и маму на пороге обнял

И за порог шагнул, собраться не успев.

Мне с детства говорили: взяли ночью.

Без права переписки, без суда

За то, что правду резал людям в очи.

За то, что был не с теми, не туда.

Я вырос, и послал запрос в архивы.

Мол дед пропал, репрессии, расстрел.

Писал: прошу пришлите объективно,

Чтоб знать, за что я деда так жалел.

Но "волки" охраняли Дело крепко

И понял я, что мать была права

Что Хрущ, что Горец, что Картавый в кепке,

Не коммунисты а обычная братва.

Свободней стало жить когда пришёл Пятнистый.

Я прочитал Архипелаг и одурел.

Я знал всегда, что дело тут нечисто

Теперь же окончательно прозрел.

Пишу опять в столичные архивы

Я в общество вступил М...

Ответьте падлы внуку репрессированного

Пока я вас публично не назвал.

И вот конверт казённый открываю

При свете догорающих свечей.

Сегодня наконец-то я узнаю, как дед пал жертвой красных палачей.

Наверняка донёс сосед по коммуналке.

А может в поле взял колхозный колосок.

Крестился в церкви, не ходи к гадалке.

Повесил Сталина портрет наискосок.

И вот на свет ползёт печатная бумага

Вся биография в пятнадцати строках.

Сейчас пахнет бараками ГУЛАГа 

Затерянными  в северных снегах.

А там не "тройка" и не анекдот про Сталина 

И нет доносов чтобы почитать.

И нет рассказов как его заставили, себя невинного оклеветать.

Зато есть служба при комендатуре, 

Доносы и облавы каждый день.

Он отправлял людей на "абажуры" и самому стрелять было не лень.

Он был не жертва, был он полицаем.

Ходил с повязкой и знал куда стучать

В какую дверь, кого искать в сарае

Кого для уточнения забрать.

В бумаге даты, должность, показания

Село, район, фамилии людей.

Не деда унижения и страдания а полный список им расстреляных семей.

А после, когда фронт пошёл обратно

Он форму снял, зарыл её в земле

Стянул с убитого советский ватник и позабыл о чёрном ремесле.

Устроился в совхозе хлеборезом, подальше от родных краёв 

Жил под фамилией Иван Тверезый и жизнь была налита до краёв.

Он принимал поклоны на Девятое, на сходках ветеранов–водку пил, и пионерам с гордостью рассказывал, как он в атаки с ППШ ходил.

Но так случилось, что одна из женщин его на рынке опознала невзначай.

К нему пришли и взяли его вечером, все на веранде в это время пили чай.

Суд состоялся скорый, жёсткий.

И дед был вынужден вину признать.

Его отправили с формулировкой хлесткой,

В тюрьму, чтобы на рассвете расстрелять.

Я прочитал ответ четыре раза, и даже над

свечою подержал.

Я даже понял  всё совсем не сразу, и даже

вслух кому-то возражал.

И дед как был остался мне роднёю

Но с той поры я понял навсегда:

Не всякий кто ушёл с конвоем, был жертвою

невинной без суда.(1)

1. Плохой сигнал. Баллада о дедовом деле.