Вернулся в молодость и получил по уху
Автор: Алексей Небоходов
Двадцатидвухлетняя вожатая взяла пятидесятивосьмилетнего редактора за ухо, отвела за сосну и назвала засранцем. Он кивнул и сказал: «Понял». Тридцать лет журналистики, интервью с министрами, три пережитых главреда, и ничего из этого не помогло ни на грамм.
За это я и полюбил «Сорок лет до отбоя», пока пишу. В жанре «Назад в СССР» героя обычно забрасывают в прошлое с полным чемоданом знаний, и он раздаёт их направо и налево. Иван Алексеев тоже знает всё наперёд: чем кончится страна, во что вырастут эти пионеры. Только в восемнадцатилетнем теле знание ничего не весит. Уши загораются раньше, чем голова успевает вмешаться.
А «Чайка» оказывается вовсе не детским садом. Рыжий Пашка, который берёт людей под опеку не спрашивая. Практикантка Лера с розовым дневником, где Иван, по Пашкиным сведениям, уже числится с личной характеристикой. Мила Красавина, к которой без шлема лучше не подходить. Вожатый Кепин: двадцать три года, ямочка на подбородке и улыбка, которая никогда не доходит до глаз. И незнакомый пионер с плоским лицом, который смотрит на Ивана, как сторож у ворот, а потом исчезает, будто его и не было.
Хуже всего то, что сон помнит вчерашний день. Пашка спрашивает, успел ли Ваня смыться с пляжа. А у снов вчера не бывает.
Есть и вторая Лида, в нынешней, отремонтированной «Чайке». Петрова, экскурсовод, копия Соколовой вплоть до родинки над губой. Выросла в детдоме. Спрашивает: «Мы с вами раньше не встречались?» А ночью стучит к нему в дверь. Что это значит, не скажу. Отчасти потому, что сам ещё не знаю.
В восемьдесят третьем Лида Соколова с ним не сделала ничего. Даже не посмотрела. Теперь у него горит ухо, и, кажется, ничего лучше с ним за сорок лет не случалось.