Эссе № 1. Личный номер 94

Месяц до саморазрушения

Мы стояли и курили у северного входа в автопарк. Я не курил полгода. Вернее, полгода я пытался доказать себе, что способен не курить. Разница небольшая, но для самооценки существенная.

За десять лет курения никотин успел оставить жёлтые следы на пальцах, испортить губы, познакомиться с моим пищеводом и ноздрями, а затем обосноваться в лёгких. Там он поселился по соседству с сердцем, причём без договора аренды и намерения когда-нибудь съезжать.

Бросать вредное нужно, если чувствуешь, что у тебя есть силы жить. У меня сил не было никогда. Возможно, я преувеличиваю, но человек вообще склонен преувеличивать собственные страдания. Особенно когда они его собственные.

Мой главный порок — стремление к саморазрушению. Причём не к какому-нибудь эффектному, с красивым закатом и музыкой на фоне, а к самому обыкновенному, бытовому. Такому, которое происходит незаметно: сегодня ты выпил лишнего, завтра не выспался, послезавтра поссорился с другом, а через неделю обнаружил, что опять живёшь так, как обещал себе больше не жить.

Главное — всегда быть чем-нибудь занятым. Стоит остановиться, как перед тобой открывается горка деградации. Склоны у неё пологие, покрытие отличное, а наверху никто не проверяет билеты. Спускаешься с ветерком и даже не сразу понимаешь, что это была дорога вниз.

И всё-таки однажды я бросил курить. На целых полгода.

Мотивация нашлась в двух местах. Первым был дрянной спорт, изучающий различные способы рукоприкладства. Вторым — девушка из другого мира. Мира, далёкого, непонятного и, как мне тогда казалось, гораздо более привлекательного, чем мой собственный.

Эти две составляющие заставили меня отказаться от сигарет.

Согласитесь, сочетание своеобразное. С одной стороны, желание научиться правильно бить людей, с другой — желание понравиться девушке, которой, возможно, вообще не было до меня дела. Но молодость тем и хороша, что позволяет человеку строить планы на здоровье, любовь и счастливое будущее, не замечая очевидного противоречия между собственными занятиями и поставленными целями.

Бросить курить человеку моего психотипа — примерно то же самое, что лишить подростка радости мастурбации. Извините за сравнение, но я стараюсь быть точным в вопросах человеческих удовольствий.

Я бросил и пить. Правда, иногда всё-таки напивался с другом, но сигарет не трогал. Тут я держался честно. Если уж решил угробить вечер, то хотя бы не смешивал удовольствия без необходимости.

Помню один такой вечер. Я хорошенько надавал по голове своему товарищу. Он обвинял меня в том, что я украл деньги из его шкафа. Обвинения были несправедливы: деньги я украл из его куртки.

Вот ведь как бывает. Человек возводит на тебя напраслину, а ты вынужден защищать свою честь, хотя с моральной точки зрения ситуация требует не защиты, а молчаливого ухода из помещения.

Впрочем, за полгода занятий рукоприкладством я успел усвоить, что не все жизненные вопросы решаются словами. Некоторые решаются руками, после чего обе стороны обычно приходят к выводу, что разговор не удался.

Есть люди, которым врачи должны выписывать порционные дозы тумаков. Моему другу такая терапия, на мой взгляд, была необходима. После короткого лечебного сеанса он с криками выгнал меня из своей комнаты в общежитии.

Я шёл по коридору и думал о сигарете. Закурить было бы неплохо. Удержался. Возможно, исключительно потому, что сигарет при себе не оказалось. Но я предпочитаю считать, что в тот вечер победил собственную слабость.

Вообще, я редко выигрывал драки в пьяном состоянии, поэтому повод для гордости у меня был. Пусть даже победа над никотином оказалась побочным эффектом отсутствия никотина.

Следующая пьянка стала по совместительству моими проводами в армию. Провожали меня и ещё одного друга детства.

Я снова много пил, но не курил. А потом снова подрался с другом. На этот раз причиной стала одна красивая мадам очень лёгкого поведения.

Наши вкусы совпали, а вот методы распоряжения общим интересом оказались разными.

Друг гладил девушку по почти голой голени, там, где заканчивалась юбка. Юбки в те времена, как и сейчас, не всегда стремились закрыть то, что по своему прямому назначению должны закрывать юбки. Мне это почему-то не понравилось. Я вообще человек непростой: чужую свободу уважаю, пока она не начинает гладить чужими руками то, что я уже мысленно записал в собственность.

— Дружище, давай ты не будешь гладить ляжку, которую хочу гладить я.

Друг посмеялся и продолжил.

Я ударил его ладонью по красным от вина щекам.

В ответ он выплеснул мне в лицо рюмку красного вина. Часть вина умыла меня, сделав мои щёки того же оттенка, что и у него. Другая часть отправилась в свободный полёт и попала на картину за моей головой.

На картине Айвазовского изображался «Девятый вал». Теперь возле знаменитой волны появилось красное вино, а через мгновение к нему присоединился крабовый салат.

Искусство, как известно, требует жертв. Но в тот вечер оно потребовало ещё и закуски.

Мой второй друг, Дорохов, тоже призывник и тоже виновник проводов, решил, что происходящее нуждается в его непосредственном участии. В будущем он станет ефрейтором, а перед дембелем получит звание младшего сержанта. Пока же он просто побежал по столу бить моего первого друга, раскидывая салаты по картинам.

Возможно, именно тогда я впервые понял, что культурная жизнь нашего поколения находится в опасности.

На этом празднике я больше не дрался.

А теперь перенесёмся на месяц вперёд.

Мы стоим у северного входа в автопарк военной части. Рядом со мной солдат Дорохов, на тот момент ещё рядовой. Тот самый человек, который месяц назад бегал по столам, оставляя след в истории отечественного застолья.

Я снова курю.

Это моя первая сигарета после полугодового расставания с никотином. Сигарета, которой я отмечаю первый месяц службы и получение первого воинского звания.

В тот день я стал ефрейтором.

Лицо у меня опять красное, но теперь уже не от вина. Хотя, если честно, разница между этими двумя оттенками в моей биографии не всегда очевидна.

События, приведшие меня к этому торжественному моменту, произошли накануне, вечером перед выходными. В казарме, на центральном пролёте, вся рота расселась на стульях. У нас был вечер вопросов и ответов.

Вроде большого подкаста, только ведущими были офицеры, зрителями — солдаты, а все участники мероприятия были зелёными. Зелёными одеждой, зелёными личными тапочками с номером 94 и зелёными суждениями о жизни. Некоторые, правда, уже успели обзавестись собственным мнением, но в армии это не всегда считается преимуществом.

Мы задавали вопросы офицерам, офицеры отвечали. Всё проходило вполне цивилизованно, насколько вообще может быть цивилизованным собрание людей, которым выдали одинаковую одежду и объяснили, когда им разрешено спать.

В первые дни службы командиры отделений подобрали себе старших во взводах. Это были ребята, которые всегда хотят участвовать во всех делах. В народе их называют затычками в бочках. Если где-то возникает проблема, они уже рядом. Если проблемы нет, они могут создать её самостоятельно, чтобы не терять квалификацию.

В моём четвёртом взводе таким старшим был москвич, ефрейтор Сергей Малинин.

Через две недели Малинин понял, что должность старшего во взводе ему не по силам. Он решил отказаться от этой почётной обязанности и, по неизвестной мне причине, назначил на своё место меня. После чего удалился в расположение медчасти по болезни.

Так я получил возможность две недели исполнять обязанности человека, которым мне ещё только предстояло стать.

И, надо сказать, роль мне понравилась.

Я настолько проникся своим новым положением, что на вечере вопросов и ответов не смог удержаться, когда офицеры стали окончательно определять старших во взводах. Я выкрикнул, а точнее, настойчиво предложил собственную кандидатуру.

Сержант, наблюдавший за моей работой в течение тех двух недель, поддержал меня и намекнул офицерам, что я вполне подхожу на эту должность.

Так я стал старшим во взводе и получил звание ефрейтора на первом месяце службы.

Моя карьера развивалась стремительно. Ещё недавно я был обычным гражданским человеком, который воровал деньги у друга, дрался из-за девушек и пытался бросить курить. Теперь я получил звание, должность и возможность распоряжаться жизнью других людей в пределах небольшого военного подразделения.

Человеку много не нужно, чтобы почувствовать себя значительным. Иногда достаточно, чтобы окружающие начали обращаться к нему по званию.

— Рядовой Плотников, выйти из строя!

Я выхожу. Отчётливым шагом направляюсь к полковнику в чёрной форме. Отдаю воинское приветствие.

Волнуюсь так, что забываю, что нужно говорить. Честно говоря, сейчас уже не помню, что именно я тогда сказал. Возможно, ничего особенно умного. В такие минуты человеческий мозг занят главным образом тем, чтобы не опозорить владельца окончательно.

За плечом полковника шевелит губами командир взвода, старший лейтенант Канцеров. Что-то подсказывает, что-то объясняет. Я повторяю. Чувствую себя ущербно, но стараюсь держать лицо.

В итоге по воле полковника я возвращаюсь в строй уже ефрейтором, а не рядовым.

Триумфальное событие.

Я получил первое воинское звание, впервые посидел в боевой машине в автопарке, где нас учили ею пользоваться, и вообще прожил день, который вполне заслуживал отдельной записи в дневнике.

Мороз и солнце — всё как в классике.

Мороз и солнце, солдаты и сигареты.

Именно сигаретой я и решил отметить своё маленькое достижение. Предметом, который медленно разрушал моё здоровье, но в тот момент казался вполне подходящим для праздника.

Целый месяц я сопротивлялся соблазну закурить. В армии ведь как говорят: кто не курит, тот работает. А работать не хотелось. Курить тоже не хотелось — точнее, хотелось, но я пытался убедить себя в обратном.

В конце концов слишком много случайностей пересеклись в одном месте именно в этот день. Новое звание, первая боевая машина, мороз, солнце, товарищ рядом, автопарк.

Может, мне судьбой было положено закурить именно тогда.

Хотя судьба, если она существует, могла бы проявить немного фантазии. Но ей, видимо, тоже было лень.

На самом деле я сдался ещё месяц назад, на проводах в армию. Тогда, стоя перед картиной Айвазовского, испачканной вином и крабовым салатом, я уже знал, что закурю. Просто самому знанию потребовалось тридцать дней, чтобы добраться до сознания.

Впрочем, это не первый случай, когда я принимаю решение раньше, чем успеваю его осознать.

Теперь немного вернёмся назад.

Первые сутки после основной пьянки с друзьями прошли относительно спокойно. Организм, видимо, решил, что после драки, вина и художественного оформления «Девятого вала» ему пока достаточно впечатлений.

Была ещё одна пьянка — с отцом. Пили в основном лёгкие напитки: красное вино, самогон. По сравнению с предыдущим вечером всё выглядело почти благопристойно.

К вечеру мне стало хуже. Я сел в такси и поехал домой.

Мать была на кухне. Там же, где провела всё моё детство. Есть в этом что-то удивительно постоянное: дети вырастают, уезжают, возвращаются, а мать всё ещё находится на кухне. Будто время вокруг неё движется по каким-то другим правилам.

Я посмотрел на неё печальным взглядом. Через три месяца она будет выглядеть гораздо старше. В тот день, когда я приеду в отпуск по случаю смерти бабушки.

Тогда я ещё не знал, что именно так всё и произойдёт.

Лёг в свою кровать возле задней стенки печки, которая отапливала весь наш маленький дом. Всю ночь ворочался с боку на бок. Сон не шёл. В голову лезли мысли о том, чтобы сбежать.

Впереди был целый год вдали от свободы.

Забавно, что свободу начинаешь ценить особенно сильно именно тогда, когда у тебя её отнимают. Пока можешь делать что хочешь, самостоятельный выбор кажется чем-то само собой разумеющимся. Но стоит кому-нибудь сообщить тебе, что теперь ты будешь делать то, что тебе скажут, как даже право спокойно посидеть на собственной кровати приобретает философскую глубину.

Вставать нужно было в шесть утра, в военкомат прибыть к семи.

Заснул я без пяти пять.

Через час приехал отец. У меня тряслись руки, в доме было холодно, а вчерашняя пьянка напоминала о себе с настойчивостью человека, которому я задолжал денег.

Поспал всего час.

Мы поехали в военкомат.

Все курят — я нет.

Стоим у военкомата. Все курят — я нет.

Нас сажают в белый ПАЗик. Тридцать призывников, и все курят — я нет.

Удивительное зрелище. Тридцать человек добровольно отправляются навстречу неизвестности и почему-то считают необходимым сопровождать это событие сигаретой. Я среди них единственный, кто решил продемонстрировать силу воли. По крайней мере, до ближайшего автопарка.

Приезжаем в областной военкомат. Призывников распределяют по военным частям. Всех покупают — меня нет. Моего друга Дорохова купили — меня нет.

Проходит три часа.

Покупают и меня. В ту же военную часть, что и моего друга.

Ещё через пару часов нас одевают и везут в расположение части. Всё происходит в том же городе, где находится военкомат.

Мы с Дороховым оказываемся в одной роте и в одном взводе. Он спит подо мной.

Где вы видели такие случайности?

Месяц назад этот человек бегал по столу, разбрасывая крабовый салат по картинам. Теперь он лежит под моей койкой в военной части. А я, человек, который так гордился своими полугодовыми отношениями с никотином, пока ещё не курю.

Он курит, я нет.

Мой личный номер — 94. Номер моих тапочек — 94. Моя койка — девяносто четвёртая.

В какой-то момент начинаешь подозревать, что жизнь не столько складывается из случайностей, сколько ленится придумывать для тебя новые декорации.

Но это я забегаю вперёд.

Была ещё девушка.

Та самая девушка из другого мира, которая стала моей мотивацией бросить курить. Я писал ей письма из армии. Каждую неделю. Три месяца подряд сидел за тумбочкой номер 94 и писал.

Она не отвечала.

Я не знаю, почему люди иногда так упорно продолжают делать то, что не приносит им никакой пользы. Возможно, дело в надежде. Возможно, в привычке. А возможно, человек просто не любит признавать, что потратил время впустую, и потому продолжает тратить его дальше, чтобы предыдущие усилия не казались совсем уж бессмысленными.

Она была из другого теста, из другого мира, с другой планеты. Не моя компания, не моё окружение, не моё мировоззрение. Всё не моё.

А письма всё равно ей.

Три месяца я ждал ответа. Потом ещё два месяца продолжал писать, уже снова куря сигареты.

До меня туго доходило, что я не нужен.

Сейчас я был нужен только в одном месте — там, где мой личный номер значился в списках личного состава.

Возможно, именно поэтому я и не смог продолжить свою здоровую жизнь. Может быть, отсутствие ответа стало тем самым толчком, после которого я снова покатился по склону деградации. А может, я просто искал удобное объяснение собственному решению. Человеку вообще нравится находить причины своим слабостям где-нибудь снаружи. Так приятнее: виновата девушка, обстоятельства, армия, погода, несовершенство мира. Кто угодно, только не тот, кто сам подносит сигарету ко рту.

Такие вещи редко заканчиваются чем-то хорошим.

Девушки, как мне тогда казалось, всегда влекут нас в тёмную сторону. Туда, где красные от вина щёки, драки из-за чужих ляжек и крабовый салат на картинах Айвазовского.

Хотя, если быть честным, девушки здесь, вероятно, ни при чём. Они просто оказываются рядом в тот момент, когда мы сами решаем устроить в своей жизни очередной погром.

В армию ты уходишь тогда, когда гражданская жизнь уже не особенно нуждается в твоём присутствии. По крайней мере, мне тогда казалось именно так.

А после армии жизнь всегда меняется.

До армии я пил, после армии тоже. Вот только жизнь успела поменяться без моего разрешения.

Когда я уходил, бабушка была жива. Когда вернулся, её уже не было.

Когда я уходил, мама была не такой старой. Когда вернулся, она постарела.

Когда я уходил, я жил с мамой. Когда вернулся, жил один.

Когда я уходил, я ещё никогда не дрался с чеченцами. Когда вернулся, уже дрался.

Когда я уходил, я был не нужен на гражданке. Когда вернулся, всё ещё был не нужен.

Есть что-то обидное в том, что целый год твоей жизни проходит где-то в стороне от тебя самого, а по возвращении обнаруживаешь, что мир не стоял на месте и совершенно не собирался тебя ждать. Люди стареют, умирают, уходят. Дома становятся пустыми. Привычные вещи теряют своё значение. А ты возвращаешься с новым званием, новыми историями и старым вопросом: что теперь со всем этим делать?

Девушка, которой я писал письма, меня, вероятно, и знать не знает. По крайней мере, так я чувствовал тогда. И только бутылка да сомнительные связи по-прежнему оставались актуальными.

Никотин тоже никуда не делся. Он вообще оказался куда более верным спутником, чем люди, ради которых я пытался от него отказаться.

И вот что осталось в памяти от того времени: мороз, солнце, сигареты, армейские тапочки и личный номер 94.

Номер койки.

Номер тумбочки.

Номер тапочек.

Номер, который я носил с собой, даже когда не думал о нём.

Поначалу это было просто число, выданное вместе с остальным армейским имуществом. Потом оно стало частью повседневной жизни. А теперь, спустя годы, я иногда думаю, что это был не столько мой личный номер, сколько номер моей одинокой души.

Впрочем, у души, как и у солдата, нет особого выбора. Ей выдают место, определяют распорядок и отправляют служить туда, куда прикажут.

А дальше она либо привыкает, либо начинает курить.