Потолки и воспоминания

Новая квартира. Я просыпаюсь утром и не понимаю, где я. Столько одинаковых белых потолков было в моей жизни. Какая гостиная окажется за порогом спальни? Я не хочу вспоминать. Я не помню. Я счастлива, что никто не зовёт на кухню пить кофе. Иногда так хорошо в тишине, словно я снова дома.

А дома никогда не было тихо. Нет. Только когда все уходили. И тогда — тогда всё одинаково. Лето, жара, тоска по чему-то огромному. Оно снилось мне ночами, высотою во всю бесконечность. Оно вращалось. Оно было живым какой-то чужой жизнью. Я желала его тяжело и бездумно, не зная, зачем мы друг другу. Это чувство осталось со мной. Грани куба этой Вселенной вызывают у меня духовный восторг, как золотое копьё , входящее в сердце монахини прошлого.

Если я не встану, тишина будет неизменной. Но я встаю и иду в душ. Холодно. Хорошо.

Никакого кофе до завтрака. Это плохо для пищеварения. Поэт должен страдать, безусловно. Но не изжогой. Изжога приземляет душу до уровня похода в аптеку.

Что, если напиться?

После завтрака будет кофе. Будет новый мёртвый поэт напротив. Какой у него был голос? Как он смотрел, когда погиб его младший сын? Мальчику было восемнадцать. Он умер на войне. Такая знакомая история. Совсем мальчишка.

Я помню закаты в тот год, когда мне исполнилось восемнадцать. Они были малиновыми. Лето было жарким, как всегда там. Иногда было душно. Я целовалась, задыхаясь от чего-то вроде первой любви и повышенной влажности воздуха. Поцелуи казались похожими на свежий ветер. Странные ассоциации. Где теперь тот человек? Не проверишь: все давно поменяли контакты и адреса. Он ведь тоже не мог усидеть на месте. Теперь ему за сорок. Женат, наверное? Было бы хорошо.

Мёртвый поэт говорит, что плохой человек лучше скучного. Что нужен масштаб. Нужна живость чувств.

Сколько можно почувствовать, прежде чем всё внутри перегорит? Был ли поэт жив душою, похоронив последнего сына? Старший покончил с собой. Болезнь. Или нет. Неизвестно.

Отец пережил обоих. Он был живым до конца? Или это была инерция?

Я люблю тех, кто жив. Не со среды до пятницы и не серединка на половинку — тех, кто жив всегда. Даже за чертою своей могилы. Как вот этот поэт. Впрочем, к немцам прошлого века у меня отдельная слабость. Кстати, я стала учить немецкий, влюбившись. Такой вот язык любви, mein gnädiger Herr. Такая вот ирония.