Ещё раз о графомании

Спровоцировал меня на этот пост один сегодняшний разговор в комментариях под чьим-то постом. Не важно, под каким уже. В прошлый раз мною была высказана мысль, что графоманы отличаются от писателей небывалой плодовитостью. На что, конечно, можно возразить, что плодовитость разных писателей может отличаться на порядок. Да может. Некоторые также говорят, что и любой писатель — это по определению графоман, поскольку графомания — это всего лишь любовь к писанине, а какой же писатель не любит писать? А если даже такие и есть, то ведь есть и масса тех, которые писать действительно любят. Но вот тут-то как раз и есть даже не тонкое, а очень толстое различие.

Да, писатель любит писать. Книги. А что такое книга? Это своего рода произведение искусства. И писатель относится к этому произведению, как к своему детищу, старается, чтобы оно не просто существовало, а было совершенным. Это как с ребёнком: мало его родить, его надо ещё и воспитать. А это процесс долгий. И как (хороший) родитель не считает время, потраченное на ребёнка, потерянным зря, так и писатель не видит работу над (уже «готовой») книгой чем-то неприятным, от чего хочется уклониться. Ему реально неприятно, когда в его тексте есть какие-то корявые места, это гложет его. И он реально радуется, когда ему наконец-то удалось найти ту самую фразу, которая в точности передаёт те ощущения, что ему хочется довести до читателя. Он никогда не рассуждает в стиле «править можно бесконечно», он твёрдо верит, что править нужно до тех пор, пока не будет исправлено всё, что требует правки. Сколько бы времени это ни заняло.

Как сообщают нам литературоведы, Лев Толстой переписывал «Войну и мир» восемь раз. А некоторые эпизоды — по крайней мере двадцать шесть раз. Одних вариантов начала романа у него было пятнадцать. Вот это — как работают писатели. Которых можно и правда назвать писателями, а не графоманами.

Потому что графоман любит совершенно другое. Он не любит писать книги, он любит писать просто. Тексты, которые он называет «книгами», но которые в действительности к литературе не имеют практически никакого отношения. Это как определение умения играть в шахматы. Кто-то считает, что для этого надо быть гроссмейстером. А кто-то — знать как лошадь ходит.

И вот тут, в помянутом выше разговоре, для меня вдруг открылось, что графоманы, оказывается, бывают двух достаточно отличных типов. Назовём их условно «скромными» и «напыщенными». Скромный графоман обосновывает своё нежелание довести свой текст до ума тем, что «я же не Пушкин, для меня и так сойдёт». (Вопрос, на кой он тогда вообще что-то пишет, он себе старается не задавать.) Напыщенный же графоман заявляет, что вложил в свой «шедевр» душу, так что любая правка его лишь ухудшит, поскольку автор с тех пор изменился, душа его изменилась, так что если начать править, вложенная душа из произведения исчезнет, какой ужас.

(Как и в прошлый раз, жду лучей ненависти в виде минусов от узнавших себя.)