Место у огня

31.10.935 Эпохи «Совета десяти».

— Просить у него ничего не надо, — сказал старший. — Вот что худо.

Младший перестал ворочать палкой угли.

За костром, на поляне, щипали траву лошади. Изредка звякало железо на путовых ремнях. У леса белел туман; туда, где стояли крайние сосны, ребята старались не смотреть.

— А как же он узнает?

— А ты думаешь, сам про себя всё знаешь?

Старшему было восемнадцать. Он второй год работал с отцом в кузнице и теперь грел над огнём широкие руки с въевшейся в трещины сажей. Рыжий, которому недавно минуло шестнадцать, лежал на овчине и жевал травинку.

— Бледный он был, из эльфов, — продолжил старший. — Когда их земли разорили, кто уцелел — в шахты забился. А этот остался мстить. Имя его забыли. Стылым уж после прозвали.

— После чего?

— После того, как убили. Не перебивай.

Он придвинул сапогом конец обгоревшей ветки.

— Судьбой владел. Чужое желание видел, хоть бы ты сам о нём не ведал. И исполнить мог. А себе пожелал выжить. Чего бы ни стоило. Назло тем, кто его родню перебил.

— Так чего ж убили?

— Сперва не смогли. Изловили, заперли там, где колдовать нельзя. Голову рубили — прирастала. Топили — вытащат, а он дышит. Жгли. Несколько лет жгли да резали. Он всё не помирал.

— Я бы сам помереть захотел.

— А он не захотел.

Рыжий выплюнул травинку.

— Знаю я эту сказку.

— Тогда молчи, раз знаешь.

Младший подтянул колени к подбородку.

— Потом ошейник привезли, колдовство глушить. Надели ему на шею. Тут что-то и случилось: его сила надломилась, ошейник треснул. На этот раз смогли убить. Только желание осталось. Раз в год, как Неведомый целиком покажется, Стылый возвращается. На одни сутки.

Младший поднял голову. Над соснами висел полный, непривычно круглый диск.

— А всё остальное время он где?

Старший пожал плечами.

— Орденские говорят, после смерти ничего нет.

— А он?

— А он говорит, холодно.

В костре лопнула сырая ветка. Младший отдёрнул ногу.

— Потому к огню и ходит. Попросится погреться. Кто пустит, кто не станет его бить или гнать, тому желание исполнит.

— Любое?

— Какое сможет.

— Я бы корову пожелал. Нашу, которая пала.

— Ты бы вслух корову пожелал. А он исполняет то, чего ты на самом деле хочешь. Даже если сам не признаёшь, он всё равно поймёт.

Младший помолчал.

— А чего ещё умеет?

— Мне-то откуда знать?

Рыжий перевернулся на бок, спиной к лесу.

— Одному слепому он зрение вернул, — сказал старший. — Тот после до самой смерти дверь на ночь не запирал. А за рекой жила вдова. Дочка у неё утонула. Маленькая, ещё на руках носила. К той вдове Стылый и постучался. Пустила, хлеба дала. Он хлеб не тронул, всё руки над очагом держал. А когда уходил, велел колыбель приготовить.

Младший перестал теребить край рубахи.

— Под утро пошла вдова за водой — девочка на пороге лежит. Тёплая. Дышит. Мать её схватила, к груди прижала, соседей будить побежала.

— Живая?

— Живая.

Старший протянул руки к огню, но почти сразу убрал.

— Только матери она не узнавала. И никого не узнавала. Не тянулась ни к кому, не плакала, не смеялась. Лежала, дышала. Мать ей песни пела, игрушки показывала. Потом целителей звала. Всё продала.

— И что?

— Так и лежит.

— Кто сказал?

— Тётка моя в том селе живёт.

Младший посмотрел на рыжего. Тот лежал неподвижно.

— Значит, обманул он её.

— Тело вернуть сумел. А дочку — нет.

— Тогда зачем браться?

— Ты бы у него спросил.

Некоторое время слышно было, как лошадь рвёт траву.

— Я его видел, — сказал рыжий.

Младший фыркнул.

— Ты и волка за гумном видел. А потом бабка свою собаку искала.

— Собаку я знаю.

— А Стылого, выходит, тоже?

— В прошлый такой вечер. Отец послал за дядькой на мельницу. Он у дороги стоял. Белый весь, на шее железо. Я сперва подумал, рубаха на ветке.

— Ну?

— Спросил, далеко ли до жилья.

— А ты?

— Я побежал.

Младший засмеялся, громче, чем хотел.

— Рубахи испугался!

— А ты бы остался?

Младший открыл рот.

— Не надо бежать, — попросили у него за спиной.

Он замер с открытым ртом.

Старший поднялся. Рыжий сел, запутавшись ногами в овчине.

За ними стоял эльф. Огонь освещал нижнюю часть бледного лица, острые концы ушей. На шее чернел треснувший обруч.

Эльф смотрел на руки старшего. Тот всё ещё держал их над костром.

— Можно погреться? — Спросил он.