Забери мужика домой!

Осень выдалась веселой, с неба падает не только дождь. Пытаемся восстановиться к зиме. Постараюсь вернуться и закрыть все обещанные рецензии. Да. Пока мы там боремся, народ слетает с катушек в пригороде. А может они всегда были такими, просто некогда было обращать внимание. Пока торчу в тайге, самодеятельность жителей изучаю на расстоянии. Чтобы, так сказать, быть в курсе событий. Случилась эпидемия осенних запоев, мужики видишь ли нежные ромашки, косит их «вот это всё». Ага, то тут, то там всплывали сообщения о брошенных машинах, в них иногда находили проигравших в битве с зеленым змием. Брендовые тачки обнаруживали в самых неподходящих местах. А ведь все пьющие люди в курсе: куда доедешь припитым, по трезвой лавочке и носу не сунешь. Доброхоты предлагали филигранно извлечь дежурный кукурузер из плена трех сосен в лесопосадках за мзду.

Читала я это, только что без зубовного скрежета, ибо дым горящих лесов пропитал меня насквозь. А ведь удивительное дело, я не могу просто взять и накидаться как они. Обидно, да.

В противоположность жалеющим, оживился наш борец с пьянством. Мужик с минералкой успел отмутузить каких-то синих людей на квадрике и мало-помалу превращается в местную бабайку. Мол, поймает, поколотит. И дальше нет, не «мужики не пьем», а «мужики не попадаемся». А может избивать их это тоже выход, если потеря прав никак не пугает?

И вот я дома, ненадолго, пробегом, проездом. Капусту посолить и обратно.

Ночью крики, шум, что-то грохочет недалеко со стороны садов. Ну да… А потише в запой уходить не судьба?! Но утром я обхожу владения, нарезаю листья хрена, стряхиваю с них изморозь. В капусту еще годятся, — уговариваю себя и вижу на дальнем конце своего участка машину. Кто-то не обратил внимание на мои насаждения, припарковался в «лесу». Но что интересно, жертв вроде нет, машина чуть-чуть не дотянула до «активного периметра». А где тот добрый человек, который кукурузеры спасает? И вот я иду, чисто посмотреть. Про себя перебираю варианты. Сдать, побить, отпустить.

В салоне пузырь початый с водчанским, два телефона валяются на переднем сидении. Пауэр банк рядом с рычагом вариатора и так, бардак по мелочи. Сама жертва на заднем сидении скрючилась, короче, мерзнет тварь во сне. Я стучу в стекло ногтем, хоть стекло приспущено. Незнакомец поднимает голову, кривится, но вдруг оживает.

— Пойдем к тебе. Замерз как дворняжка, — заявляет незнакомый мужик.

— Неа, быстренько завел свою тачанку и вали отсюда домой, — мотаю головой я.

— Сударыня! Я три дня не ел, и вот запарковался, чтобы солнце меня согрело. А дома у меня больше нет. Эта стерва меня прогнала! — плаксиво выдает тело.

Мужик славянской наружности, морда обросшая щетиной, костяшки на пальцах разбиты. Костюм человека, которого долго мяли во всяких неприятных местах. Он усаживается на сидении, подхватывает с пола другую бутылку с водкой, отхлебывает и на меня смотрят с жалобливой гримасой на физиономии. Пьяных я не люблю, но персонаж моё раздражение пытается не замечать. С ним что-то не так. Сильно не так. Но я так устала за последние несколько дней, что мне не хочется выяснять что именно. И вот во внутреннем споре побеждает: накормить и отпустить на все четыре стороны. Ходят такие слухи, что сытые люди медленнее пьянеют. Вдруг ему позвонит кто не равнодушный, заберет. Но тут мужик выдает:

— У тебя глаза добрые. Ты меня накормишь, я переночую в тепле и утром уйду.

Ты сука мысли что ли читаешь? Нет, это очередной мутень, он пил, потом еще пил. Ты здесь где-то видел вывеску «ночлежка для предпринимателей-неудачников»?

В памяти всплывает наша «Кристина» и ее претензии, о том, что Азаматик в похожих условиях вполне мог умереть. И ведь правда, всем этим несчастным из запоя в коттеджном поселке в основном помогают. Это в дерене, если пьяный уснул на улице: или волки обглодают или мороз заберет. А в городе пьяниц пестуют. Но переночевать уже слишком. Это для меня перебор. Как и тащить его к себе. С другой стороны, послушать из первых рук, что у них тут происходит тоже неплохо. Для такой сказки можно и едой пожертвовать. Люблю сказки, может я уже превращаюсь в писателя?

— Котлеты есть из свинины с говядиной, — сообщаю я, — Могу принести. Но в дом не пущу. Проблем от тебя не оберешься. Если по случайности ты правоверный – другой готовой еды в доме нет.

— Еда, — мечтательно тянет мужик, потом что-то взвешивает и размашисто крестится, — Вот те крест, я не муслим, котлеты буду. Зачем носить котлеты? Я сам дойду. Забери мужика домой!

— Или ты котлеты здесь ешь, или давай я гайцам наберу, чтобы они тебе помогли транспорт эвакуировать на штрафстоянку, — беззлобно предлагаю я.

— Я подожду, — заверяет меня, но как-то лукаво улыбается.

Тело вываливается из машины неловко, игнорируя высоту внедорожника и подножки. Так вываливается, как из чужой тачки выпадают. Пытается подойти ко мне, но я уже стою на меже. Почитай за границей контура. И вот незнакомец делает шаг, упирается в границу, быстро, очень быстро, оказывается на полтора шага назад и вроде как держится за дверь. Хороший ход, хвалю. Выглядит все так, словно он живой. Или показалось? Осень, эпидемия запоев. А одно другому мешает?

Вот я ругаю себя за паранойю, топаю за котлетами, но на душе легко и спокойно. Если с тем, кто захватил чужое тело сразу заключить сделку с четкими берегами, сам он до вас докопаться не сможет. Это вам не книжные попаданцы, которые к обеду построят империю. Это другой зверь. И сказки про них все больше страшные.

Иду за котлетами, вспоминая, что номера у него как раз из тех, какие гайцам и даром не нужны. Проблем не оберешься. Котлеты начинают исчезать внутри, когда мужик наконец решается познакомиться:

— Сева, — представляется он.

Имя ему это никак не идет. Я уже села на пассажирское сидение в салоне, ибо на улице дубак. Разглядываю знакомца. Внешность славянская, но есть в нем нечто, что противится имени. Я хмурюсь, киваю и дальше идет непримечательный диалог. Где словно кто-то сшивает две истории. Одна бывшего директора подрядной организации, его выгнала жена, но вот за что? Другая про Севу, у которого старенький отец, домик на выселках, три козы, две собаки. Про выселки Сева говорит с большой теплотой, только его монолог становится все страннее и страннее. Память он что ли потерял от пьянки? Все что он говорит про выселки актуально было лет пятнадцать назад. А еще это имя «Сева» преследует меня, стучится внутри в голове, пока наконец не определяется.

Хоронили Севу с таким размахом, словно день его погребения готовы сделать местным праздником. Никак не меньше дня седьмого ноября. Жил Сева казалось, что везде, но где-то в лесу за выселками имел свою нору, куда стаскивал все награбленное. Участковому не попадался. Вместе с отцом ходил по лесу и на людях с ружьем, и отчего-то они мимо глаз вставали гражданам от власти. А вот деревенские боялись их так, что и жаловаться не смели. Дом, баня, машина — все это вещи горючие. Срезался Сева на одном из бывших бандюков. Украл у нехорошего человека мототайку о четырех колесах, и ходили слухи, хозяин этого квадроцикла не поленился, а выследил разбойника и подстрелил. Потом сделал справку о несчастном случае на охоте. В тот год и случились похороны, но не на кладбище, а около дороги на выселки. Там встала могилка с простеньким сварным крестом. Отец дебошира в одиночестве жил недолго, а тоже кончился. Соседи растащили имущество, увели со двора трех коз. Собаки сами поняли: кормить больше не будут. Ушли. Случились те похороны тринадцать лет назад.

А в тот день передо мной сидел вполне себе живой человек. Говорил как в его доме холодно, но три козы, да две охотничьи собаки, да старик отец, и участок в шестьдесят соток стали ему в тягость.

— А как так вышло, что твои котлеты у меня поперек горла не встают? — с подозрением смотрит на меня собеседник, — И это. Годков тебе сколько? Ну в смысле я не в обиду. Я для понимания.

— Вся еда на праздники поминовения, и живым и мертвым годится, — меланхолично сообщаю я. Быстрым движением открываю бардачок и достаю документы на тело и тачку. И что странно, мне не мешают в этом деле. — Сорок пять стукнуло.

— Салага, — откликается собеседник, — Мне сорок шесть.

— Да, — киваю я, — Было сорок шесть в год, когда ты умер. А теперь тут пишут, что сорок восемь, и зовут тебя Артур. Ты выучи свою легенду получше. Не каждый день везет второй раз под солнцем походить. Опять же. В этой жизни ты богат.

Сева больше не ест котлеты. Он отставил тарелку на приборку. Сверлит деревья перед собой глазами. Потом спохватывается, растягивает улыбку на небритом лице и начинает:

— У этого дурня в тачиле куча бабла. Но он везде должен, — мне протягивают телефон с уведомлением о платежах по кредиту. — И всем. С женой он в разводе. Я на богатом до магаза докатил, полный пакет бухача и жрачки приобрел. Мы всю ночь гудели с Олежеком. Я же с того и начал. Впусти. Впусти к себе. Я добрый. Я все умею. Оболгали меня люди. Ты же видишь, не случится из меня Артура. Сева я. А у тебя я до старости смогу дожить.

— Давай сначала. Убили тебя тринадцать лет назад. Что было потом? — хмуро спрашиваю я.

Сева заискивающе улыбается, как умеют простые пацаны с квартала, тянет свои ледяные руки ко мне, пытается погладить.

— Ну че ты? Ты че? Ты когда так говоришь, даже мне страшно.

Перехватываю пульс, а его нет. Нет пульса.

— Не отвечай, раз не хочешь, — киваю я. — Ты про Олежека сказал. Кто это?

— Бомжара! Он у нас в соседях был, а все пропил. И участок. И дом. Теперь в садах живет в чужой клетушке. Он ко мне приходил на могилу, рассказывал про свое бытие. Вот я и решил его отблагодарить. А он не признал. Подрались мы. Вчера ночью слышала шум? Вот я ему всю рожу изукрасил за недопонимание. А потом только гудеть начали. И вот странно, водка как вода. А еда, как закину обратно вываливается.

Сева гладит тарелку по борту и блаженно улыбается:

— А котлеты эти в самый раз. И вкусные. Как раньше.

— Я тебя не возьму к себе. Такой мой ответ.

— Ты это. Ты подумай. Зачем усложнять. Я мужик.

— Ты Сева умер. Тело к тебе не приросло. Не знаю, кто или что тебе помогло, а хорошо если пару дней у тебя. Пользуйся. Навести кого хотел проведать. Да и уходи с миром. Мясо тебя само оттолкнет.

— Я настойчивый. Я наперекор тебе буду стоять и ждать твой положительный ответ.

— Твое дело.

Ну короче, стоит тут машина недалеко. Сидят в ней два идиота. Один – Олежек с садов. Другой – Сева. Осталось у Севы мало времени. А он все пьет. И я пойду.