Необычные знакомства будущих пар

Мне повезло: сразу после окончания занятия Кондратию Борисовичу срочно понадобилось о чём-то переговорить с директором нашего детского дома, и он, велев своей племяннице подождать на улице, направился в его кабинет.

Я пару раз грустно шмыгнул носом, от души проклиная собственную резкость и грубость, и, из последних сил напустив на себя свой уже ставший обычным дерзкий вид, поплёлся извиняться.

Когда я подошёл к ней, она сидела на качелях. Но почти не качалась — лишь слегка неуверенно отталкивалась ногой от земли.

Только сейчас я осмелился внимательнее разглядеть её платье. Оно всё было из молочно-белой жатой ткани, расшитое какими-то причудливыми вышивками в виде цветов.

Кажется, это называлось китайское платье.

В нашей группе была девчонка по имени Лена. Её мать была жива, но отчего-то не спешила забирать Лену из детского дома, хотя постоянно обещала.

Зато каждый месяц она передавала Лене в подарок такие вот китайские платья.

Так что сам стиль платья я узнал моментально.

Я всё ещё стоял, как истукан, уставившись на неё и не говоря ни слова. Она тоже молчала, вопросительно смотря на меня в ответ.

— Могу тебя раскачать, — набравшись духу, предложил я — и тут же чуть не умер от стыда и желания дать затрещину на этот раз уже самому себе.

Потому что она одарила меня таким взглядом, словно перед ней было какое-то ужасно противное насекомое.

— Сама справлюсь, если захочу, — отрезала она. — Мне просто не нравится сильно раскачиваться.

— А... — растерянно буркнул я, — понятно, — и, глубоко вдохнув и подумав про себя «была не была», выпалил наконец: — Слушай, ты... это... извини меня, — я посмотрел ей в глаза, в очередной раз поразившись тому, какими яркими и глубокими они были, и спешно добавил: — Пожалуйста.

Она усмехнулась, и это мне не понравилось.

— За что? — спросила она.

— За что?

— Ну да. За что мне нужно тебя извинить?

— Ну... — я замялся, — я плохую вещь сказал. Про твоё имя. Что оно дурацкое. Ты слышала, я это понял.

Она вновь взглянула на меня, а затем вдруг прыснула со смеху:

— Да всё правильно ты сказал!

От её реакции я растерялся ещё сильнее и теперь вообще не понимал, что говорить, а она тем временем продолжала:

— Имя и правда дурацкое. Сама знаю.

— Нет, — я тут же закачал головой, — совсем нет, оно очень... необычное. Вот и всё. Кстати, а «Маля» — это полностью как?

— «Маля» — это полностью «Мальвина», — ответила она. И тут же пояснила: — Ну, в честь этой... из «Золотого ключика». Но я никому не признаюсь, что я Мальвина. Лучше Маля. А то ведь совсем засмеют.

При упоминании обожаемого мной «Золотого ключика» сердце моё начало бешено колотиться, но я всеми силами старался не подавать виду.

— Меня так папа назвал, — закончила она.

— Твой папа любит «Золотой ключик»? — я был несказанно счастлив, что у нас нашлась общая тема для разговора — как и тому, что, кажется, она на меня не сердится, но по-прежнему старался особо не выказывать своей радости. — Наверное, он часто читает его тебе...

— Мой папа умер, — ответила она.

Я обмер. 

Шокировал меня не сам факт того, что её папа умер, вовсе нет.

Меня скорее потрясло то, с какой обречённой обыденностью она это произнесла. 

Она сказала это своё «мой папа умер» так, словно папа попросту ушёл в магазин за хлебом, и теперь я не мог понять, что я сейчас испытываю по отношению к ней — восторг или напротив неприятие. 

— Прости, — быстро произнёс я. Она тут же пожала плечами:

— Да ничего.

— У тебя одна мама, выходит...

— Мама тоже умерла, — она посмотрела мне в глаза; взгляд вдруг стал очень жёстким. — И мой младший брат умер. Я живу у дяди — вашего учителя. Если бы он не забрал меня к себе, я бы сейчас была в одном из таких же мест, — она выразительно обвела взглядом своих ярко-синих глаз территорию двора детского дома. 

— Извини, — растерянно пролепетал я, не зная, что тут ещё можно добавить.

— Лучше бы я тоже умерла, — сказала вдруг она и со злостью оттолкнулась ногой от земли.

Внезапно для самого себя я протянул руку и остановил уже было начавшиеся раскачиваться качели.

— Не говори так, — попросил я, глядя ей в лицо. Она горько усмехнулась:

— Это почему же?

— Просто. Не надо, — и, не найдя никаких иных аргументов, добавил: — Кондратий Борисович... то есть, твой дядя... расстроится.

— Ну он-то да, — она выразительно посмотрела на мою руку, которая всё ещё продолжала держать качели, а затем вдруг предложила: — Садись тоже, что ли. Вместе покачаемся.

Я улыбнулся:

— Тогда я буду раскачивать.

— Это ещё почему?

— Я мужчина.

— Ты ещё мальчишка, — рассмеялась она. — Кстати, как тебя зовут? Я спросила у дяди, и он мне сказал, но я не запомнила.

— Аракел, — ответил я, мысленно обрадовавшись тому, что она спрашивала у Кондратия Борисовича моё имя. И тут же горделиво добавил: — Это армянское имя.

— Армения — это там, где недавно землетрясение было?

— Да. А ты откуда знаешь?

— Дядя смотрел про это по телевизору, а я в комнату вошла. Он тут же выключил и сказал, что мне нельзя смотреть такое страшное.

Я робко присел на качели рядом с ней. Она тут же исподлобья взглянула на меня:

— Ну давай, раскачивай, мужчина.

И в этот момент я поймал себя на мысли о том, что, как бы я ни любил Стёпу, мне очень не хотелось бы, чтобы он хватился меня сейчас.

И — о том, что было бы здорово, если бы Кондратий Борисович в следующий раз взял её с собой снова.