Мне было тринадцать, и так случилось, что меня положили в больницу на плановую операцию. Помню неудобный хирургический стол, холодный свет, острый запах хлорки вперемешку с чем-то химическим, медсестёр, выполняющих рутинную подготовку. Я лежала и ждала, когда подействует анестезия и я наконец засну. Но… что-то шло не так.![]()
Анестезиолог пыхтел, размышлял и колдовал, добавляя в мои вены очередной коктейль из лекарств, который должен был меня «выключить». Но ничего не происходило: сознание упорно не собиралось покидать мою голову. Он добавил ещё, и я начала в третий раз считать до десяти. Эта попытка оказалась успешной: дойдя до цифры семь, я зажмурилась и провалилась в пустоту…
А дальше? Всё пошло совсем не по плану и не по стандартам анестезиологических протоколов. Я проснулась во время операции, когда мой хирург распиливал мою кость. И это произвело на меня неизгладимое впечатление...
Я помню момент, когда сознание включилось. Что-то щёлкнуло, и я мысленно договорила: восемь… девять… Потом появился какой-то шум, который спустя мгновение обрёл форму, и я поняла: это голоса врачей и звук электрической пилы. Ощущение жуткое, надо сказать. Пила жужжит, нога ходит ходуном, мышцы скрипят от напряжения. А я лежу как деревянная доска и не могу пошевелиться. Вот совсем: ни пальцем ноги, ни глазом моргнуть.
Это было страшно. Лежишь, как неживая, и с тобой творят всякое. А сама ты даже дышать не можешь — за тебя это делает механически пыхтящий аппарат, который вдувает в твоё неподвижное тело воздух. Зато сознание жило и билось внутри неподвижного тела, как птица в закрытой наглухо клетке.
Одно радовало: обезболивание сработало — боли не было. Но я чувствовала всё: прикосновения, движение вокруг и внутри моего тела, потом — как ложится шов за швом.
Операция близилась к завершению, и я уже смогла слегка пошевелить веками и кончиками пальцев рук. Совсем едва, но от этого мне стало значительно лучше — морально и физически. Я поняла, что тело вновь оживёт и я «воскресну».
Когда всё закончилось, меня стали отвязывать от стола, снимать фиксаторы, вытащили дыхательную трубку. К тому моменту анестезия отошла ещё больше — и я сказала довольно громким и бодрым голосом: «Спасибо».
Сказать, что команда врачей была в шоке, — это ничего не сказать… Позже в реанимации я им рассказала слово в слово, что слышала во время операции.
На следующий день вся больница была в курсе моей устойчивости к лекарственным препаратам.
С тех пор прошло много лет.
Имело ли последствия это ужасное приключение?
Долгое время я думала, что нет. Отшучивалась, веселилась и иногда рассказывала эту невероятную на первый взгляд историю. Но, как выяснилось, последствия были — и очень серьёзные.
Лет пять назад я попала на приём к потрясающему мануальному терапевту. Нужно было просто спокойно лежать и ощущать, как врач колдует над твоим телом. И в какой-то момент меня с головой накрыла жуткая паника. Меня затрясло, и я заревела...
Да так, что остановиться не могла. Такое было со мной впервые в жизни. И, знаете, что я вспомнила в этот момент? Как меня трогали и пилили на операционном столе, а я не могла ничего с этим сделать.
В тот момент я наконец поняла: моя пожизненная нетерпимость к чужим прикосновениям — это вовсе не следствие отголосков староверческих традиций моих предков.
Оказывается, всё гораздо глубже. Я подсознательно боюсь того самого ощущения «живого трупа»...
