Где разворачивается действие «Охоты на единорога»

Это произведение написано двадцать лет назад, и, оглядываясь назад, я понимаю, что атмосфера Калистана: среда, время, пространство и свод авторских установок - созданы через ритуал и бюрократию. Порядок приёмов, доклады визиря, тайная канцелярия, шпионы, евнухи, дворцовые переходы, подземные ходы, охотничьи церемонии, наказания, казни. Это мир, где власть проявляется в деталях, в том, кто сидит одесную короля, кто имеет право не пригибаться, кто носит какой цвет, кто кого может казнить. Пространство дворца организовано иерархически, и через него читатель, как мне тогда представлялось, поймёт устройство государства.

Мне была важна чувственная конкретика. Я постоянно «включал» запахи, звуки, температуру, вкус. В современной линии это запах пыли и крови, вкус крепкого чая, коньяка, шампанского, пирога с говядиной и почками, кипперсов, стилтонского сыра. В средневековой — запах жасмина, пота, благовоний, мяты в воде, пряностей, кофе, кальяна.

Пространство создавалось через движение поезда, метро, самолёта, вертолёта. «Волга», джип, слон, конь, пешая прогулка по развалинам. Через эти перемещения ощущается масштаб мира от парижской квартиры до багдадской гостиницы, от лондонского клуба до басрийского дома ювелира, от королевского дворца до лесного охотничьего павильона. Сеттинг не статичен, он всё время в пути.

Мне нравится многоязычие. Персонажи говорят по-французски, русски, английски, арабски, с вкраплениями латыни и других языков. Язык здесь — не просто средство общения, а маркер среды: французский — светский Париж, русский — исповедальность и семейная память, английский — деловой Лондон, арабский — Восток, где вежливость и ритуал важнее прямого смысла. Серж постоянно оказывается в положении переводчика и «вечного иностранца», и это делает сеттинг подвижным: он не принадлежит ни одному миру до конца.

Ключевая особенность романа: оба мира — и Ирак нулевых, и средневековый Калистан — даны как тексты, а не как непосредственная реальность. Современность собрана из писем, звонков, новостей, слухов. Средневековье — из рукописи, которая может быть подделкой, перевода, копии и пересказа. Публикатор сомневается в подлинности, Серж плохо читает по-арабски, владельцы рукописи дают разные версии. Поэтому рассказ принципиально ненадёжен, читатель не может быть уверен, где история, где мистификация, где сон, а где реальность.

Это делает мир романа не «миром», а лабиринтом текстов. Единорог в таком сеттинге — не просто животное, а образ недостижимого центра, смысл, который всё время ускользает. Пространство романа организовано как охота за этим смыслом, и сеттинг здесь — главный инструмент этой охоты.

Если вы прочли роман и хотите его кому-то порекомендовать, то можно рассказать про точные бытовые и военные детали, многоязычие и культурные коды, сенсорную атмосферу, параллелизм двух миров, игру с документами и подделками, короче про чуть ироническую стилизацию под восточную сказку.

Если Вам показалось, что местами повествование перегружено информацией и публицистикой, средневековый Калистан иногда выглядит слишком условно и обобщённо, география вымышленного государства остаётся размытой, культурные детали порой воспринимаются как «экзотический набор», а граница между историческим правдоподобием и авторской игрой не всегда прочерчена достаточно ясно, то никому об этом не рассказывайте, пусть это останется строго между нами).

Заканчивая о сеттинге в «Охоте на единорога» надо сказать, что это двухплановая, многоязычная и принципиально ненадёжная конструкция. Ирак времён Саддама средневековый Калистан не просто сосуществуют — они отражаются друг в друге, создавая эффект двойственности. Мир моего старого романа собран из документов, слухов, снов, еды, дорог, запахов, языков и военных деталей. Он не является ни исторической реконструкцией, ни репортажем, ни чистой фантазией. Это литературный лабиринт, где главная тема книги охота за неуловимым смыслом, который всегда оказывается чуть дальше — за следующим поворотом дороги, за следующей страницей рукописи, за следующей фразой.