Сцена из впроцессника

Хочу показать, что в итоге складывается. И послушать мнения, насколько это правдоподобно выглядит.
Итак, Олаф только что вытащил из-под куста Хризостома (викария при тингисском епископе и эмиссара Константинополя), подслушивавшего их с Танькой разговор (в том числе о природе "Небесного Колеса"). А дальше между ними (пока) происходит следующий разговор.

– И что же ты хочешь мне предложить, отче? – спросил Олаф. Вообще-то он попытался вложить в вопрос как можно больше сарказма. Но монах словно ничего не заметил.

– Содействие, – невозмутимо ответил он. – В том, чтобы рассказанное британской магнификой стало известно всей провинции и даже всей Империи.

В ответ Олаф пожал плечами.

– Ну и зачем мне это надо?

– Разве не этого хочет магнифика? – ответил монах вопросом на вопрос. И, чуть понизив голос, продолжил: – К тому же... Надеюсь, ты, юноша, понимаешь, насколько это важно для судьбы Христовой веры?

Олаф снова пожал плечами.

– Не уверен, что это так.

– Как я понял, магнифика полагает, что «это»... – Монах замолчал, пристально посмотрел Олафу в глаза. – ...может обезоружить еретиков, почитающих так называемую Меркаву и так называемых Четверых. И это тот случай, когда я склонен с ней согласиться.

– Опять скажу, что в этом не уверен, – откликнулся Олаф. – Похожее уже случалось. Еще Плутарх писал о людях, поднимавшихся на Олимп, – и они, надо думать, не встретили там никаких языческих богов. Ну и что с того? Римляне продолжали верить в них еще целые века, только переселили повыше или подальше.

Монах хмыкнул, качнул блестящей от пота плешивой головой.

– Недурно, юноша, недурно. Только у этих, как ты сказал, римлян – вообще-то древних греков-язычников – задолго до Плутарха были Платон и Зенон Китийский, а позже к ним добавились еще и Плотин и Прокл Диадох – они-то своих богов с Олимпа и «переселяли». А кто есть у поклонников Колеса, кроме аксумского разбойника и выжившей из ума старой аравитянки? Как полагаешь, смогут ли эти двое примирить свое учение с тем, что колесница их бога – всего лишь куча звезд?

И тут Олаф крепко задумался. Слова монаха выглядели убедительно, и все-таки что-то в них было не так. Но что? Ответ нашелся далеко не сразу.

– Я толком не знаком с учением «колёсников», – произнес Олаф наконец. – А что в нем говорится о небесных Колесе и Колеснице – не знаю совсем. Хорошо, если там подробно рассказано об их устройстве. А если нет?

Монах кивнул в ответ, затем ласково улыбнулся.

– Замечательно, юноша, – сказал он. – Приятно разговаривать со столь вдумчивым собеседником. Скажу тебе, что слова твои звучат разумно, и окажись на моем месте другой человек, он вряд ли смог бы найти на них возражение. Но как раз мне, сын мой, довелось основательно познакомиться с богопротивным учением колесопоклонников – как они себя называют, «церкви Четверых». Так вот, о колеснице в проповедях их лжепророчицы, за свою жизнь успевшей отпасть и от веры в Господа нашего Христа, и даже от магометанского заблуждения, рассказано, как ты выразился, подробно. Например, о колесах с дюжиной серебряных спиц, как у древних персов – полагаю, аравитянка во время своих скитаний по Востоку увидела изображение такой колесницы в развалинах Персеполиса. Еще – о медных серпах, о железной оси, о кузове из сандалового дерева...

Оборвав фразу, монах прикрыл глаза, ненадолго задумался. А потом произнес по-латыни со странным завыванием в голосе:

 

О неверные, погрязшие в грехах,

Неверные, отринувшие Рахмана,

Несется, несется уже вам навстречу

Огненная медь серпов его Меркавы!

 

– Это что? – спросил Олаф. – Пророчество Саджах?

– Именно, – усмехнувшись, подтвердил монах. – Одно из многих ее изречений, гуляющих среди «колёсников» и используемых ими в колдовских обрядах. Как видишь, сын мой, всё сказано вполне определенно: «медь серпов». Так что если и в самом деле удастся доказать, что «небесная колесница» состоит из звезд, это не оставит от нелепых фантазий аравитянки камня на камне.

Увы, монах был неправ – Олаф понял это сразу. Просто не мог не понять – он, Олаф Эгильссон, сын выходцев из далекой страны, лежавшей к северо-востоку от Придайна, с детства знакомый с привезенными с их родины старинными песнями и сагами. Поэтому ответил он тотчас же, не особо задумываясь:

– «Медь серпов», отче? Но что бы ты сказал в таком случае вот об этом?

 

«Альвис, людей ты

порядки и судьбы

конечно, всех знаешь.

Как называют

лес, что растет для нас,

в разных мирах?»

 

«Лес для людей он,

а для богов – грива поля.

Водоросль склонов

для жителей он преисподней,

пламя для йотунов,

ветви для альвов

и прутья для ванов».

 

– Видишь, отче, – продолжил он, – даже те, кого ты, вероятно, считаешь презренными северными язычниками, не чужды искусства поэтической речи. И тот, кто сложил эти строки, вовсе не хотел сказать, что поле – это на самом деле огромный конь, а деревья – волосы на его шее. Почему же ты отказываешь в этом умении аравийской проповеднице, знакомой по меньшей мере с песнями царей Соломона и Давида?

Монах вздохнул, беспомощно развел руками. А потом спокойно, всё с той же благожелательной улыбкой продолжил:

– Юноша, я не могу опровергнуть твоих слов. В отличие от Магомета, эти еретики не удосужились собрать все свои заблуждения в одной книге. Но последователи аравитянки, которых я допраш... с которыми мне довелось разговаривать, всякий раз повторяли одно и то же – о серебряных спицах, о медных серпах, о железной оси, о кожаных ремнях. Спиц, между прочим, у них всегда оказывалось именно двенадцать, не больше и не меньше.

Не найдя, что возразить, Олаф неуверенно кивнул.

– Ну вот. – Улыбка монаха из благожелательной превратилась в торжествующую. – К тому же пойми, юноша: эти еретики учились не у Платона и даже не у Прокла Диадоха. Таких умных слов, как «всеприемлющее» или... – тут монах загадочно ухмыльнулся, – «умопостигаемый космос», они не слышали отроду. Для них колесо – это именно колесо: с ободом, со спицами и со ступицей, – а не платоновская идея и даже не круг, выложенный из звезд на небосводе.

Мысленно вздохнув, Олаф снова кивнул. Приходилось признать: говорил монах убедительно. И все-таки настойчивость, с которой тот отстаивал свою точку зрения, с ходу отвергая любые возражения, не могла не настораживать. И ладно, если бы монах видел это «небесное колесо» своими глазами! Но Олаф почему-то сильно в этом сомневался.

– Отче, ты сам-то это колесо видел? – спросил он наконец.

Монах покачал головой, затем опять развел руками.

– Господь миловал, – ответил он, старательно изобразив сожаление. – Не бывал я ни в Аксуме, ни в стовратных Фивах, ни в Вавилоне. А здесь, в Мавретании, это дьявольское наваждение не то что из Ликсуса – даже из Волюбилиса не увидеть. Оно только в Атласских горах показывается – да и то не везде и лишь самым краешком.

– Понятно, – задумчиво откликнулся Олаф. – Тогда почему ты, отче, так уверен, что великолепная не заблуждается?

Он хотел добавить «А вдруг правы „колёсники“?», но в последний момент себя одернул. Не хватало еще, чтобы монах записал его в еретики!

Однако монаху, похоже, не понравился даже этот вполне безобидный вопрос. Он вдруг сурово сдвинул брови, от улыбки на его полных, выпяченных губах не осталось и следа.

– Потому, юноша, – произнес он наставительно, – что ее объяснение слишком похоже на правду. Уж точно заслуживает большего доверия, чем все эти россказни про спицы и серпы. К тому же магнифика говорила, что узнала это всё от своей матери. А знания, исходившие от британской базилиссы, уже не раз подтверждались жизнью. Это помнят и ценят и его всесвятейшество вселенский патриарх в Константинополе, и Святой Престол в Риме.

«И поэтому и там и там обвиняют леди Хранительницу то в одной ереси, то в другой», – мысленно продолжил Олаф.

Вслух он, разумеется, этого не сказал. Вместо этого спросил:

– И ты полагаешь, отче, что «колёсники» тоже прислушаются к ее словам?

Монах внимательно посмотрел на него, затем загадочно усмехнулся.

– Смотря от кого эти слова будут исходить, – произнес он всё тем же наставительным тоном. – Одно дело – если от чужестранки из-за моря. Другое – если от святой православной кафолической Церкви.

Олаф нахмурился. Недоуменно пожал плечами.

– Как тебя понимать, отче? Еретики, отринувшие истинную церковь, вдруг поверят ее мнению? С чего бы?

– А кому поверят? – усмехнулся монах. – Базилиссе Августине? Ну и кто она для них – пророчица, святая? Нет, всего лишь странная женщина с уродливыми ушами, правительница крошечного клочка земли на далеком диком острове! Или, полагаешь, они прислушаются к словам ее дочери – семнадцатилетней девчонки, до сих пор не сподобившейся ни посвятить себя служению Господу, ни даже попросту выйти замуж?

Лучше бы он такого не говорил! От возмущения у Олафа перехватило дыхание.

– Это ты так о леди Хранительнице?.. – с усилием проговорил он. – И о Танни... о великолепной? 

– Да, – невозмутимо кивнул монах. – И о великолепной тоже. Даже здесь, пусть и в захолустье, но всё-таки римского мира, от взрослой женщины ждут служения – либо Господу, либо супругу и детям, – а не праздного времяпрепровождения! Что же в таком случае говорить о диких землях, сделавшихся оплотом ереси колесопоклонников, – Аксуме, Нубии, Гарамантиде?

Нехотя Олаф кивнул. В словах монаха была своя логика, хотя и неприятная.

– А к словам Церкви, – между тем продолжил тот, – поверь, прислушаются. Не только православные христиане, но и еретики. Сначала колеблющиеся, а вслед за ними и остальные – кроме, может быть, самых закоренелых. И тогда еретики больше не смогут смущать своими россказнями умы христиан. Даже в Аксуме и Персии, где «колесо» уже много лет висит у жителей прямо над головами.

Монах замолчал, выжидательно посмотрел на Олафа. Затем, после паузы, произнес:

– Ну что скажешь на это, юноша?

Тот в ответ пожал плечами.

– И что же ты хочешь от меня, отче? Чтобы я подарил Церкви эти знания? Так они принадлежат не мне.

Печально улыбнувшись, монах покачал головой.

– Мало знать. Надо еще и показать – чтобы другие увидели и убедились. А чтобы показать, одного знания мало. Нужно еще и уметь это делать.

– Но ведь я это тоже не умею, – ответил Олаф.

Монах вздохнул, нахмурился.

– Жаль, если так, юноша, – вымолвил он после недолгого молчания. – А ведь подобная помощь могла бы быть вознаграждена. Например, если бы Церковь закрыла глаза на бесчинство, устроенное магнификой в храме, и сочла ее невиновной – разве это была бы слишком малая плата?

И он вновь изобразил свою прежнюю благожелательную улыбку.

А Олаф вдруг ошеломленно замер. «Иосиф! – осенило его. – С его обсерваторией, с его телескопом! Иосиф, который сделает для Танни всё, что только будет в его силах!»

И снова, в который уже раз, он удержал язык за зубами. Не только из осторожности: тяжелые раздумья охватили его. «Да, Танни надо вызволять из беды, – размышлял он. – Срочно и любой ценой. Но можно ли верить обещаниям этого монаха? И честно ли будет, даже ради ее спасения, обратиться за помощью к несчастному влюбленному?»

– Ну что? – прорвался в сознание Олафа нетерпеливый голос монаха. – Надумал что-нибудь, юноша?