Маяковский и Брики готовят яичницу {юмореска}

Маяковский шагает по комнате в три шага,  штукатурка дрожит, как сахарная пудра на буржуйском торте.

- Лиля! - гремит Владимир Владимирович, и в серванте жалобно звенит скомунизденный дореволюционный фарфор. 

- Мой желудок поет интернационал! Требую концептуального насыщения! Давай сварим... коня!

Из-за ширмы появляется Лиля.  Она неглиже, на ней шелковый халат до колена, в глазах  мировая скорбь и лёгкая ирония.

- Володя, не будь банальным. Конь - это девятнадцатый век и толстовство. Сейчас в моде минимализм. Ося принес яйца.

Из угла подает голос Осип:

- Вообще-то, всего три штуки. И одно я уже расколол бедром всмятку. 

Маяковский напрягается, выбрасывая вперед мощный подбородок.

- Три яйца?! Ося! Это же манифест пролетариата против кудахтанья капитализма! Мы изжарим их! Изжарим в горниле коммунальной кухни!

На кухне  Маяковский возвышается над шведским примусом, словно памятник самому себе. В руке у него  чугунная сковорода по виду весом в пуд.

- Володя, - морщится Лиля, изящно удерживая два яйца кончиками пальцев. - Ты держишь сковороду так, будто собираешься  прибить ею критика Латунского. Будь нежнее.  Ты можешь, я точно знаю.- 

- Нежнее?! - взрывается поэт.Слушайте, товарищи потомки

про зажарку

этого

дня!

Я беру сковороду за кромку,

Огонь примуса

жаждет

меня!- 

-Володя, не кричи на сало, оно растопится  раньше времени, - меланхолично замечает Осип, заходя на кухню с куском маргарина. - И вообще, с точки зрения марксизма, яичница должна быть глазуньей. Чтобы каждый желток открыто смотрел в  светлое будущее.

- Нет! - Лиля бьет ладонью по столу. - Только болтунья! Хаос! Деструктуризация формы! Володя, круши!

Маяковский берет яйцо, его огромная ладонь сжимает скорлупу. Хруст. Половина желтка устремляется на сковороду, вторая половина  элегантным плевком ложится на левый лацкан пиджака.

- О, - говорит Осип. - Новое слово в искусстве. «Желтый кружок на чёрном».

- Это метафора! - ревет Маяковский. - Это солнце, разбитое о быт! Ося, неси соль! Соль будет слезами буржуазии!

Примус чадит, как паровоз. На сковороде происходит страшное действо. Белок свернулся в яростные футуристические узлы, желток, наверное,  пробит маузером и растекся совершенно беспомощно.

- Володя, ты передержал! - кричит Лиля. - Она уже черная, как ночь  в аду!

- Так надо, Лиля! - невозмутимо отвечает Маяковский.

Вам ли, любящим баб да блюда,

жизнь отдающим в угоду жратве,

понять, как из этого уда

яичница

лезет

к моей душе?!

Осип осторожно берет вилку, пробует кусочек, который еще пять минут назад мог оставаться гордостью несушки. Жует, долго жует ещё. Лицо Осипа приобретает выражение сурового критика журнала «ЛЕФ».

- Ну как, Ося? - с надеждой спрашивает Лиля.

Осип с трудом сглатывает.

- С точки зрения формы  - сталь. С точки зрения содержания... Володя, в следующий раз манифесты твори на бумаге. А яичницу пусть готовит домработница.

Маяковский смотрит на сковороду, затем на Лилю, затем на Осю. На его лице расплывается широкая, детская улыбка.

- Ничего! - гремит он. - Зато как горело! Лиля, Ося, бросаем сковороду! Идем в «Прагу»! Я прочту вам стихи о голодном мужике!

И они уходят, оставив примус побежденно шипеть, а яичницу  гордо каменеть в раковине.