Читатель с флажком эскапизма
Автор: Ольга ВалльДжордж Лукас, «Звёздные войны». Смотрел каждый. Из трилогии в трилогию повторяется один мотив. ГГ, становящийся на путь вознесения к Небу, впервые в своей карьере сталкивается с профессиональным воином. Но есть ньюанс
1) Оригинальная трилогия. Люк чему-то учится, но впервые встречается с настоящим воином (Вейдером), остаётся без руки и еле уносит ноги. Потому что опыт и алкоголь бьют молодость и задор. Каким бы избранным ты ни был, реальность жестока. Когда поверишь, что непобедим, — судьба своё возьмёт.
Да, руку меняют протезом и дальше по сюжету герой продолжает махать светошашкой. Но это ведь ещё и психическая травма, на чём делается акцент весь оставшийся фильм. Люк был уверен в своём праведном стремлении сокрушить зло и достаточности силы. Но мало того, что силы не хватило: в роли зла оказался его отец, убивать которого вообще-то не хочется. В следующем эпизоде Люк носит траур и демонстрирует взгляд за горизонт. За кадром он явно практиковался с мечом, чтобы взять реванш, но главное не это. Главное, что на словах Палыча «а теперь убей его» — отказывается. И побеждает именно этим, иначе просто заменил бы Вейдера в роли дракона. Память о потере изменила Люка, создала сюжет «добро побеждает зло», а не «я-сья нагибает плохишей». Это рост над собой, а не месть.
Суть пути героя — в экзистенциальном надломе и трансформации через символическую смерть. Все слова важны, пример идеален.
2) Трилогия приквелов. Энакин много чему учится, но встречается с настоящим воином (граф Дуку), остаётся без руки и выживает только благодаря вмешательству Йоды. Потому что опыт и алкоголь бьют молодость и задор.
Только вот герою нового времени неудача не помогает ничего понять. Вместо смирения гордыня лишь распаляется. В следующем эпизоде он ОТОМСТИТ. Сцена практически буквально цитирует финал арки Люк-Вейдер, вплоть до слов Палыча «а теперь убей его». Кем там Энакина делает месть?
Тем, кем Люка не сделали смирение и осознание своих ошибок. ЧСХ, если классическая трилогия позиционировала глобальное противостояние как «хорошие против плохих», приквелы практически открыто показывают его как борьбу нанайских мальчиков в интересах кукловода в сторонке. Это понятно зрителю, но Энакин так ничего и не понял.
В следующий конфликт, связанный с пророчеством о смерти любимой, Энакин входит без мудрости потерь, пытается решить его через обретение ещё большей силы, без колебаний платит цену могущества… и попадает в ловушку, ибо любимая не хочет жить такой ценой. Идея дополнительно подсвечивается финалом дуэли с Кеноби. «Ты недооцениваешь мою мощь» — нет, Эни, это ты себя переоцениваешь. Не усвоил урок при замене руки на протез — теперь у тебя будет больше протезов. Поймёшь всё через двадцать лет, на примере сына.
В контексте следующего примера это звучит как предупреждение человечеству, которое мы не услышали.
3) В новой трилогии аналогичный троп — Рэй встречается с настоящим воином (Кайло) — разыгран вообще иначе. Во-первых, сцена происходит в первом фильме, а не втором. Сдавать экзамен на рефлексы уровня «крутой пилот» (оценка «отлично» ставится за взорванную станцию), чтобы вообще получить допуск к поединкам на светошашках — не надо. Во-вторых, опыт и алкоголь… идут на хрен перед светлым ликом абсолютного победителя по жизни. Это Рэй оставляет опытному воину шрам.
Предупреждение сбылось. Прости, Лукас, мы всё прое... Внешние атрибуты мономифа вроде призыва и порога сохраняются, но больше нет экзистенциального тупика, который нужно преодолеть для взросления. Нет этапа ученичества и потерь, на котором испытания ломают твои старые представления о себе, чтобы выковать нового тебя — взрослее и сильнее. Вместо трансформации героя мы видим, что подход Энакина из примера (2) спокойно работает всю дорогу, потому что услужливый автор выкатывает из кустов все потребные рояли и никогда не поставит перед тобой стенку, которую нельзя пробить головой с разбега.
Почему мы иронично называем Рэй и подобных ей героинь «сильными-независимыми», имея в виду крайнее неуважение? Да вот чувствуем нутром, что победы сьюх им не принадлежат. Потому что хотя в мире произведения у сьюх нет папочки, который пришёл и всё за них порешал, в истории как таковой он есть — это автор. Бог своего мира, прогибающий его любым желаемым образом. С таким папочкой для сьюхи конечно же нет и не может быть никакого достойного вызова.
Бывает литература для осмысления мира, в котором есть страдания, несправедливость и необратимость, и даже если боги на твоей стороне, это гарантирует не удачу, а Великую Судьбу. Когда ты влезаешь в шкуру героя, преодолевающего кризис, удовлетворение от чтения создаётся катарсисом в финале. Ты сопереживал паровозику, который смог.
А бывает литература для комфортного вечера с кофе и пледом. Когда ты влезаешь в шкуру героя, у которого сбывается глупая детская мечта «сделать всё самому, но так, чтобы у меня точно получилось и мне за это ничего не было». Удовольствие от чтения создаётся самим чтением. Финал тебе не нужен, ведь в нём с героем придётся прощаться.
Классические истории — об обретении мудрости, один из путей к которой описал Кэмпбэлл, с чьим творчеством до сих пор все носятся. Но это давно не в тренде. Трендовые истории (что в кино, что в литературе, что в западной, что в восточной) — в лучшем случае об обретении уверенности и прочей самоактуализации.
Где-то на заднем фоне бегает человек и машет красивым флагом с надписью "Эскапизм".