Субботний отрывок
Автор: П. ПашкевичК флэшмобу от Марики Вайд. Традиционно, самое свежее из впроцессника.

А потом внезапно прозвучал хорошо знакомый голос Хризостома, отчетливо произнесший:
– Напрасно, сын мой. Сказано ведь в Писании: непостижимы судьбы Его и неисповедимы пути Его!
Невольно Танька замерла. Затем лихорадочно прижалась лицом к оконной решетке. Уши ее рывками задвигались, выискивая удачное положение – чтобы до них долетало из глубины дворика каждое слово. Но руководило ею сейчас вовсе не любопытство, а страх и тревога – за Олафа и не только.
– ...бывшие противники преломляют один хлеб и делят одну чашу, – велеречиво вещал монах.
«Обманет! – крутилось в Танькиной голове. – Как пить дать обманет!»
Пчела, копошившаяся в цветке, вдруг приподнялась на толстых, желтых от пыльцы ножках, крылья ее затрепетали. Снова раздалось низкое гудение. Пока еще оно не заглушало совсем голос Хризостома, но уже мешало различать слова.
– Кыш... – шепнула Танька. – Улетай!..
Пчела словно поняла ее – неспешно оторвалась от цветка и тяжело полетела прочь – толстая, неуклюжая и поблескивающая синим металлом, словно большой навозный жук. Танька непроизвольно проводила ее глазами.
– О чем ты говоришь, отче? – прорвался вдруг сквозь затихающее гудение голос Олафа. – Я не понимаю тебя. Ты предлагаешь мне отправиться на войну за чистоту веры?
И тут сердце у Таньки упало. Разговор во дворике явно шел о «колёсниках», о противостоянии их вере – и это не могло быть случайностью. Значит, Хризостом всё-таки подслушал ее объяснения! «О Господи... – прошептала она. – Что же делать-то?..» И не нашла ответа.
Некоторое время Танька продолжала неподвижно стоять, опершись на подоконник и уткнувшись лбом в оконную решетку. Но с каждым услышанным словом Хризостома ей делалось всё невыносимее. Сомнений не было: коварный монах начал какую-то игру с Олафом. А тот, похоже, ничего не подозревал, всё глубже втягиваясь в бессмысленный и опасный разговор!
Когда Хризостом глубокомысленно заговорил о греческих философах, Танька наконец не выдержала. Оторвавшись от окна, она осторожно двинулась к выходу. Голова у нее по-прежнему болела, а когда Танька решилась оторвать руку от стены, пол под ее ногами немедленно закачался, словно палуба корабля. Пришлось остановиться. Тотчас же перед глазами у нее замельтешили яркие искорки, а виски словно сдавило железным обручем. Охнув, Танька из последних сил подошла к кровати и медленно осела на нее. «Так мне и не полегчало! – подумала она с досадой. – Неужели эти хваленые лисички ни на что не годятся?!» Тут же Танька поймала себя на несусветной глупости: много ли времени прошло с того момента, как она проглотила порошок из толченых грибов! Но легче от этого, конечно же, ей не стало.
Устремив взгляд в пол и впившись ногтями в тюфяк, Танька замерла на кровати в сгорбленной, неудобной позе. Затем, замедлив вдох, попыталась выровнять дыхание. Вроде бы это удалось, и даже получилось немного успокоиться: во всяком случае, сердце у нее стало стучать медленнее и ровнее. Но головокружение все равно не проходило, а искорки продолжали носиться перед ее взором. Не исчезли они, даже когда Танька смежила веки. А в голову к ней упорно лезли неприятные, пугающие мысли – и страх сорваться в обновление был лишь одной из них, даже не самой мучительной. «Ну вот зачем я рассказала правду о Колесе? – укоряла она себя. – И даже не озаботилась проверить, нет ли под окном посторонних ушей!» В том, что Хризостом употребит эти знания для какой-нибудь мерзости, Танька не сомневалась. И, что самое скверное, не видела никакого способа его остановить. Даже на то, чтобы просто выйти во двор, у нее сейчас не хватало сил. Оставалось только слушать долетавшие до кровати через окно обрывки фраз и надеяться на Олафа и на чудо.
А затем из окна до ее ушей долетели два приглушенных, но все равно узнаваемых голоса. Один из них определенно принадлежал Плакидии, а другой... Вот кого Танька не ожидала обнаружить в доме здешнего священника, так это Серен! И все-таки это определенно была именно она: можно ли было спутать с чьей-нибудь еще эту правильную старинную латынь, произносившуюся с родным диведским акцентом!
Вскоре за окном одна за другой мелькнули две тени. Затем где-то совсем неподалеку хлопнула дверь. И вновь наступила тишина, изредка нарушавшаяся то криками сорок, то кусками латинских и бриттских фраз – долетавшими до Танькиных ушей обрывками разговора Олафа с Хризостомом. С кровати разговор был слышен не в пример хуже, чем возле окна, так что слова́ Танька больше угадывала, чем различала. Смысл говорившегося от нее ускользал, а воображение старательно заполняло пробелы, вкладывая в уста Хризостома то лживые обещания, то нешуточные угрозы. И чем дольше Танька вслушивалась в далекие голоса, тем тревожнее ей становилось.
Танька даже не сразу поняла, что разговор во дворе прекратился. Просто наступила еще одна пауза – и сменилась не очередной фразой, а громким хлопко́м двери. За окном промелькнула быстрая тень, послышался и тут же оборвался негромкий топоток. Еще через мгновение опять, теперь уже едва слышно, хлопнула дверь, и сделалось совсем тихо. Однако тревога Таньку не только не отпустила, но даже усилилась. Неужели Хризостом перешел от слов к каким-то действиям?
Пересилив себя, Танька осторожно поднялась на ноги. Медленно, держась за стену, она двинулась к двери. Снова кружилась голова, снова сдавливало виски, снова летали перед глазами белые искры. «На улице воздух свежее, так что непременно должно полегчать», – мысленно говорила себе Танька – и сама себе не верила.
Возле двери она остановилась. Коснулась ладонью кованой ручки. И замерла в нерешительности. «Вдруг меня заперли!» – пришла Таньке в голову неприятная мысль. Сознание того, что она в плену, угнетало.
Снова с улицы донесся хлопок. Безотчетно Танька бросила взгляд на окно. Увидела знакомый облетевший розовый куст, а за ним – кусок каменной стены и клочок ярко-голубого неба. Тотчас же за дверью послышался громкий топот. В следующий миг за оконной решеткой мелькнуло что-то красное, а ветви куста заколыхались, словно от сильного ветра.
А еще через мгновение раздался громкий жалобный крик Серен:
– Батюшка, миленький, выслушай меня! Ну пожалуйста!
Не помня себя, Танька изо всех сил толкнула дверь. Та неожиданно легко поддалась и с легким скрипом распахнулась настежь. Больно ударив по глазам, в комнату ворвался яркий солнечный свет.
Зажмурившись, Танька выскочила из комнаты во двор. Вслепую пробежала пару шагов. И, зацепившись ногой за что-то твердое, чуть не рухнула на землю.
С трудом удержав равновесие, она остановилась. Стало вдруг нечем дышать, словно ей зажали сразу и рот, и нос. В висках часто-часто, точно молоток чеканщика, застучала кровь.