Работа с диалогами в романе «Охота на единорога»

Диалог в этом романе — не просто способ передать информацию или оживить сцену. Он был призван выполнять сразу несколько функций: характеризуя персонажей, сталкивая культурные коды, создавая комический и абсурдный эффект, а главное — воспроизводя главную тему книги - невозможность полного понимания между людьми, эпохами и языками. При этом, оглядываясь назад я теперь понимаю, что работа с диалогами получилась неровная: местами она очень точна и выразительна, местами — перегружена монологами и публицистикой с точки зрения современных требований. Всё-таки роман сочинялся двадцать лет назад. Тогда эта неровность отчасти была встроена в замысел, но теперь, по прошествии лет, воспринимается художественной слабостью.

Мне представлялось, что человек раскрывается не только в том, что говорит, но и в том, как он перебивает, уходит от ответа, меняет тему, говорит на чужом языке или молчит. Поэтому диалоги часто создавались как мини-портреты.

Серж в разговорах — человек, который постоянно анализирует себя и окружающих, но редко слышит собеседника. Его речь — это поток рефлексии, самооправданий, литературных ассоциаций и неожиданных признаний. В разговоре с Ирэн по телефону он говорит правильные, почти чужие фразы: «Давай оставим всё как есть», «А моё желание? Уже не принимается во внимание?» — и сам чувствует, что это не работает. Диалог с ней строится не как обмен репликами, а как столкновение двух закрытых миров, она говорит «Слишком много ничего не значащих слов», он отвечает «Пока» — и на этом всё обрывается. Это характерная для романа ситуация: разговор состоялся, но понимания не произошло.

Мать Сержа, Татьяна, говорит монологами — светскими, эмоциональными, с французскими вставками и претензией на афористичность. Её речь — это способ самоутверждения и одновременно… способ не слышать и не слушать сына. Когда она рассказывает Мариам о характере Сержа, это не диалог, а «портрет при свидетеле». Серж в это время находится в другой комнате и слышит её слова. Так диалог становится косвенным: персонаж узнаёт о себе из чужой речи.

Борис и Алик в машине говорят короткими, деловыми, почти телеграфными фразами: «Сколько он просит?», «Да он просто рехнулся», «Ты пообещал что-нибудь?» Их диалог — это мир сделки, денег и быстрого решения. Он резко контрастирует с многословной рефлексией Сержа. Зайнаб говорит кокетливо, с интонацией телевизионной журналистки: «Это мой профессиональный секрет», «Смотрите телевизор». Удей — властно, коротко, с приказами и угрозами. Саддам в единственной сцене говорит почти афоризмами: «Ты молодец. Ты наш друг, а мы умеем ценить друзей». Лаконичность здесь работает как знак власти.

Одна из применённых в романе «фишек» multilingual dialogue. Персонажи постоянно переключаются между французским, русским, английским, арабским, а иногда и латынью. Это не просто декорация. Смена языка меняет правила общения: по-французски можно быть светским и ироничным, по-русски — исповедальным, по-арабски — вежливым и ритуальным, по-английски — деловым.

Серж постоянно оказывается в положении переводчика и «вечного иностранца». В Басре он говорит с ювелиром по-арабски, в Лондоне — по-английски, в Париже — по-французски, с русскими журналистами — по-русски. Но каждый раз он немного не тот, за кого себя выдаёт. Его фамилию люди слышат и воспринимают как «Хусейн», и это случайное созвучие становится сюжетным мотором. Диалог здесь работает как игра в узнавание и неузнавание: человека принимают за другого, и он сам начинает подыгрывать.

Комический эффект предполагался на языковом непонимании. Серж говорит «Акуна матата», не зная суахили, его не понимают, он объясняет. В Ираке он вставляет арабские слова, но иногда невпопад. В сцене с таксистом он выдаёт себя за алжирца, и таксист радуется: «Точно, как же я не догадался!» Это диалогический приём - общение вроде бы состоялось, но на ложных основаниях.

В романе много телефонных разговоров. Они выполняют сюжетную функцию — соединяют Париж, Лондон, Токио, Багдад, Басру, но одновременно подчёркивают разорванность коммуникации. Телефонный диалог всегда неполон: нет лица, нет жеста, нет контекста. Серж не понимает, кто ему звонит — Николь или Ирэн. Он слышит «Да, насчёт работы. Это, конечно, не самое важное» — и не знает, как реагировать. В трубке «молчанье в ответ» становится равноправной репликой.

Мне нравится отрывок, когда Серж разговаривает с матерью по мобильному в тот момент, когда к нему подходит Саддам Хусейн. Мать говорит о 8 Марта, Серж бормочет «Мне сейчас не очень удобно говорить», а Саддам в это время произносит «Ты молодец. Ты наш друг». Два диалога накладываются друг на друга, создавая трагикомический эффект: частная жизнь и большая политика сталкиваются в одной точке. Удей вырывает трубку и обрывает разговор — так диалог становится ещё и знаком власти.

Письма Фон Це, Абрамса, Сержа — тоже форма диалога. Они писались нарочито вежливо, с ошибками, с повторами, и это создаёт эффект живого, неотредактированного документа. Диалог здесь переходит в эпистолярный жанр и обратно.