Рассекая тьму #33 (Над пропастью-1)
Автор: Эрри ТошЭзра не любил праздники.
Баба Ко утверждала, что в его возрасте это почти преступление, потому что ребёнок обязан радоваться шуму, сладостям, пёстрым лентам, огненным фигурам над крышами и людям, которые хотя бы один день в году позволяют себе не помнить, сколько всего в мире устроено неправильно. Эзра выслушивал её рассуждения серьёзно, не спорил и продолжал не любить праздники, поскольку шум не становился тише оттого, что считался весёлым, толпа не переставала давить со всех сторон, а улыбки взрослых казались ещё тревожнее обычного: они появлялись слишком часто и исчезали слишком быстро, словно их раздавали при входе вместе с бумажными цветами.
Сегодня Нотра праздновала так, будто собиралась доказать всему миру, что пережила достаточно бедствий и теперь имеет право хотя бы на один день притвориться счастливой.
Между домами протянули гирлянды из разноцветных пластин, которые поворачивались вслед за светом, они рассыпали по улицам короткие вспышки; над площадями поднимались сцены, мостки и сложные металлические конструкции, назначение которых Эзра пока не понимал; торговцы перекрикивали музыкантов, музыканты — зазывал, а зазывалы, похоже, решили победить весь город разом. От пряного дыма, запаха раскалённого сахара, жареного теста и людских тел кружилась голова.
Эзра держался за сухую ладонь бабы Ко и старался ступать точно в её следы.
— Не отставай, — сказала она, хотя он и не отставал. — Потеряешься — искать не стану.
Эзра посмотрел на неё снизу вверх.
— Станешь.
— Не стану.
— Станешь.
— Негодник.
Она сжала его пальцы крепче и ловко протиснулась между двумя людьми, которые несли на плечах огромную кукольную голову неизвестного героя. Голова улыбалась, вращала глазами и выпускала изо рта белый пар. Эзра проводил её взглядом.
— А если она упадёт?
— Тогда кому-нибудь станет очень стыдно.
— А если на человека?
— Тогда стыдно будет недолго.
Эзра обдумал ответ и решил, что баба Ко снова пошутила. С ней это было сложно определить: она произносила шутки тем же голосом, которым сообщала о смерти, времени ужина и необходимости надеть ещё одну рубашку.
Они вышли к главной площади, и ребёнок остановился, глядя вверх.
Небо рассекали канаты.
Одни тянулись от башен к крышам, другие уходили к высоким мачтам, установленным по краям площади; между ними висели кольца, трапеции, тонкие лестницы и длинные полосы ткани, казавшиеся отсюда неподвижными, хотя на такой высоте ветер должен был терзать их без жалости. Центральный канат проходил над всей площадью от одной башни до другой, настолько высоко, что Эзра не мог понять, какое существо сидит на нём.
Потом далёкий силуэт шевельнулся, распрямился и оказался человеком.
— Это он? — спросил Эзра.
— Пока нет, — ответила баба Ко, даже не подняв головы. — Этот проверяет. Если сорвётся, праздник нам испортит.
Эзра не понял, почему человек должен погибнуть ради проверки, но баба Ко уже тянула его дальше, к огороженной части площади, где толпа становилась реже, одежда — дороже, а лица — знакомее по портретам и выпускам новостей.
У самого помоста их остановил молодой военный в тёмной форме.
— Приглашение.
Баба Ко посмотрела на него так, как смотрела на мясо, которое торговец пытался выдать за свежее.
— Я и есть приглашение.
Военный растерялся.
— Простите?
— Юноша, позови кого-нибудь старше себя.
— Госпожа, без пропуска я не могу…
Из-за его плеча показался Кас.
— Пропусти их, — сказал он.
— Да, Ваше Сиятельство.