Пешка под лавкой II Глава 3. Петрович
Автор: RimVIСладкий сон дворника Петровича прервал телефонный звонок.
Звонок вообще был существом наглым: он не спрашивал, вовремя ли пришёл, он просто приходил. Как зимой — снег. Как весной — лужа под дверью бытовки. Петрович ещё во сне почувствовал, что это начальник, — у начальника был особый звонок, длинный и уверенный, будто трубку с той стороны держали не рукой, а указкой.
— Петрович! — сказал начальник, не дожидаясь «алло». — Что у тебя за cрач тут во дворе? Ну-ка быстро убирай. И ещё: там в подсобке краска есть, бежевая. Покрась стены, обнови. Комиссия скоро во двор приедет, порядок навести надо. Ты меня понял? Давай-давай, собирайся, похмеляйся, что там у тебя делаешь, и вперёд, за работу. Чтоб к вечеру двор блестел. Да, и помойку убери, не забудь — там какой-то козёл всё раскидал. И граффити закрась. Везде, где увидишь. Детишки малолетние — не только малолетние — придурошные балуются. Короче, ты понял. Вперёд.
Петрович открыл было рот — очень хотелось спросить, кого из «детишек малолетних, не только малолетних» начальник имел в виду, — но начальник уже набирал воздух для второго захода:
— А да! Да-да-да... Совсем забыл. Там на стройке двор… забор — запутался я совсем, с тобой, придурком. Забор, короче. Две доски оторвались. Прибей их. Молоток сам знаешь, где. Не маленький. Гвозди найдёшь, там же лежат.
И повесил трубку. Трубка повисла в воздухе бытовки, как отработанный гвоздь: свой гвоздь она уже забила.
Петрович полежал, глядя в потолок. Потолок был бежевый. С прошлого года. А может, с позапрошлого — бежевый цвет подкрасться умеет незаметно, в этом вся его работа. Он не кричит, не требует, не спорит. Он просто есть — между побелкой и грязью, посерединке, где никто не смотрит. Краска для тех, кто хочет, чтобы не было видно.
— Ну да, — сказал Петрович потолку, потом солнышку, которое уже вовсю навалилось на окошко бытовки. — Надо идти работать.
Солнышко не возразило. Солнышко вообще никогда не возражало — оно и было главным оппонентом бежевого цвета: светило всем одинаково и никого не закрашивало, а только проявляло, что есть.
Петрович встал, подтянулся — кости в спине хрустнули, как ветки, на которых эту самую бытовку когда-то строили, — и начал собираться. Собирался он молча и без суеты, не на уборку, а на что-то побольше, и потому раскладывал инструменты по-особому, как полководец раскладывает карту.
Молоток он нашёл сразу. Тот самый, не маленький, тяжёлый, с обмотанной синей изолентой ручкой. Молоток был старый, и никто уже не помнил, чей он был изначально — в том-то и дело, что он был вообще ничей, а работать им можно было сколько угодно. Два положения у него было всяких: гвоздь забить — так все умеют. А вот бить по инструменту, по наковальне там, по судьбе — это уже второе положение, и о нём знали немногие. Третьего положения Петрович не знал, но, как выяснится позже, оно всё равно ждало его в конце дня — просто без него ни одна комиссия во двор не въезжает.
Гвозди ссыпал в жестяную банку из-под сгущёнки — банка тоже была ничья и потому общая. Банку с краской прихватил под мышку: краска была бежевая, та самая. Кисточку — туда же. Краска пахла так, как пахнет всё, что должно замолчать: никак.
Лопату он взял последней, потому что лопата была тяжёлая, старая и, как положено старой лопате, немного чужая. Не его — он её получил, когда сюда устраивался, вместе с инвентарём, вместе с должностью и вместе с этой самой бежевой краской в подсобке. Но с ней можно было копать. С ней можно было разговаривать, если очень хотелось, — а Петрович хотел часто, особенно к вечеру, когда разговаривать было уже не с кем, кроме лопаты и стены. Стена, между нами говоря, разговаривала тоже — но бежевым тоном, то есть молчанием.
И четвёртым — ведро. Потому что мусор. Мусор был раскидан, как promised тот «какой-то козёл», и Петрович знал, кем был этот козёл в прошлый раз, и в позапрошлый, и в каждом: этот козёл жил во всех и просыпался в людях ровно в тот момент, когда им переставало быть стыдно.
Петрович толкнул дверь бытовки, сощурился на солнышко и вышел на тропу войны с мусором.
Двор лежал перед ним, как карта перед картографом: тут куча, там разводы граффити, вон две доски оторвались от забора и висели, как два пальца, которыми двор пытался показать, что он ещё жив. Комиссия приедет — и увидит порядок. А Петрович знал про этот двор то, чего комиссия не узнает никогда: что под бежевой краской лежит ещё одна бежевая краска, а под ней — третья, и что каждое утро этот двор нарастает снизу, как слой, и что закрасить можно только верх, а низ всё равно помнит всё.
Он воткнул лопату в первую кучу. Лопата вошла в мусор легко — как будто ждала. Гвоздь ткнулся в борт ведра. Краска плеснула в банке.
А дальше началась работа.
Мусор — налево, граффити — под кисть, доски — под молоток. Работа есть работа: результат один, к вечеру двор будет блестеть. А вот развлекаться при этом или трудиться, копать или разговаривать, смотреть на лопату или с лопаты на себя — это Петрович ещё не решил. Камера у него в голове ходила сама, без спроса: то встанет на лопату — и он видит только её ход, узкое железо, втянувшееся в мусор, как весло в воду. То переставится на него самого — и он вдруг видит со стороны дядьку в робе, который на рассвете беседует с хозяйственными принадлежностями, и это уже не работа, это почти кино.
Двор тем временем лежал и ждал. Комиссия была где-то далеко — в офисе, за стеклом, среди бумаг, где тоже был свой бежевый цвет, только не краской, а стенами. До вечера оставалось много часов. И у Петровича было полное право выбрать, кем он сегодня будет: тем, кому дали с***, или тем, у кого в руках четыре инструмента и весь день.
Он ещё раз посмотрел на солнышко.
Солнышко показало всё, что есть. Как обычно.
Петрович глубоко вздохнул — и стал разбирать.
Тушенка.
Банку с тушёнкой Петрович открыл в обед, сидя на перевёрнутом ведре. Есть с лопаты на ладони неудобно, но тарелка была дома, а ходить за ней — уже работа, а он и так работал. Тушёнка была старой марки, которую не меняли с восьмидесятых, — и это было правильно: у тушёнки, как у лопаты, не бывает нового, бывают только ещё не съеденные.
Он ел медленно, потому что есть быстро — значит, съесть, а есть медленно — значит, пообедать. Разница кажется мелкой, пока не проживёшь её на перевёрнутом ведре в девять утра с четырьмя инструментами под рукой.
Когда банка кончилась, Петрович заглянул в неё — на дне ещё блестел жир, ободки, следы. Он пожалел, что банку нельзя вскрыть второй раз. Сильно пожалел — так, как жалеют только о простой вещи: не о судьбе, не о прошлогоднем лете, а конкретно об этой банке, этой тушёнке и этом моменте, когда она ещё была.
— Ну да, — сказал он банке. — Надо было есть медленнее.
Банка не возразила. Банки никогда не возражают — они просто лежат пустые и этим всё сказано.
Он вытер ложку о штаны, положил банку в мусорный пакет — сначала, между прочим, не бросил, а положил: у мусора, который собирал сам, было своё достоинство — и встал с ведра. Двор ждал. Комиссия ехала где-то в другом конце города и тоже, наверное, ела свою тушёнку, только за столом с тарелками, музыкой. и другими полезными приблудами.
Последним делом Петрович вынес мусорный пакет к контейнерам и опустил туда банку из-под тушёнки. Она стукнула о дно пустого бака — глухо, коротко, как прощание.
Жизнь остаётся людям. Пустая жесть консервной банки, которую он вскрыл по пьяни — ещё в прошлую зарплату, кажется, а может, и не он вскрывал, не вспомнить теперь, с кем они пили. Но пили знатно. Это точно.
Петрович посмотрел на банку ещё раз — банка смотрела из бака снизу вверх, дном к небу, — пожал плечами и пошёл в бытовку. Солнце уже сваливалось за крышу котельной, двор блестел, стены были бежевые. Всё было готово к визиту означенной комиссии.
Эпитафия
Культурный слой
Пустая жесть консервной банки.
Которую я вскрыл по пьяни.
Уже не помню, с кем мы пили,
Но пили знатно это точно.
Мур-мур-ауф. 