Рецензия на повесть «Отец»

Военную прозу я обычно открываю с некоторой опаской. Слишком легко здесь начать давить на читателя: вот подвиг, вот трагедия, вот место, где положено прослезиться. Чем настойчивее мне объясняют, что сейчас надо чувствовать, тем хуже это обычно получается.

С «Сыном» и «Отцом» такого не случилось. Автор вообще довольно спокойно обращается с материалом, и именно поэтому некоторые вещи доходят куда сильнее.

Сашке в первой части семнадцать. Возраст, когда взрослость кажется почти физической вещью: ещё немного — и можно будет наконец жить самому, никого не спрашивая. Мне особенно запомнилось, как он тайком берёт отцовскую бритву. Простая сцена, но там весь пацан целиком. Бриться ему толком ещё нечего, зато хочется хотя бы на несколько минут почувствовать себя тем, кому уже можно.

Отсюда и его уход на фронт воспринимается вполне понятно. Не как заранее осмысленный героический поступок. Он просто рвётся из дома, доказывает что-то себе и взрослым, а потом очень быстро выясняется, что войне совершенно всё равно, зачем именно ты к ней пришёл.

Но сильнее меня всё-таки задел «Отец».

Яков Андреевич два месяца добирается к сыну — товарняки, пешая дорога, голод, усталость. Везёт сало и мёд и почти не трогает гостинцы, хотя самому уже впору есть всё, что попадётся под руку. В какой-то момент начинаешь следить именно за этим свёртком с едой: довезёт или не довезёт.

Он довозит.

И сына находит живым.

После этого старик буквально выключается. Пока надо было идти — шёл. Когда идти стало некуда, организм наконец предъявил весь счёт сразу. В этом месте мне неизбежно вспомнился «Отец солдата», хотя история здесь устроена мягче и всё-таки позволяет немного выдохнуть.

А дальше начинается госпиталь, и вот там меня окончательно взяли всякими мелочами.

Гиви достаёт для Якова кусочек сахара, завёрнутый в газету. Ну сахар и сахар. Только на войне такой кубик внезапно оказывается вещью куда более значительной, чем обычно. Его ведь кто-то берёг для себя, потом посмотрел на старика и решил отдать.

Вообще госпитальные сцены хороши именно такими штуками. Табак, йод, чужие койки, разговоры, люди, которые ещё вчера друг друга не знали, а теперь делят последнее.

Особенно понравился Колька-писарь. Детдомовский парень пишет за других письма домой — нежные, смешные, иногда, наверное, гораздо лучше тех, которые хозяин письма смог бы сочинить сам. А ему самому писать некому.

И когда Яков в конце говорит: «Приезжай, места всем хватит», сцена не требует дальнейших объяснений. Есть человек, которому некуда возвращаться. И другой человек просто сообщает ему, что теперь есть куда.

Вот здесь я и сдался окончательно.

Причём вся дилогия написана без особых фокусов. Дом пахнет мятой и зверобоем, отец тащит сыну еду через полстраны, раненый солдат делится сахаром, мальчишка пишет чужим матерям письма.

Кажется, ничего нового про войну и людей нам уже не расскажешь.

А потом читаешь такое и понимаешь, что нового, наверное, и не требовалось.

Иногда достаточно просто хорошо рассказать старую человеческую историю.