Рецензия на роман «Ласточки из стали»
Ремесло полета: цена неба в романе «Ласточки из стали»
На окраине Сильванской Империи, на пыльной планете с кодом 106, идет война на износ — война снабжения, терпения и каждодневного риска. Роман Павла Шэда «Ласточки из стали» — это не эпическая сага о героях, а дотошный отчет о тех, кто обеспечивает полеты других. Это «окопная» фантастика, где магия заменена квалификацией техника, а напряжение рождается не из масштабных битв, а из борьбы с системой, усталостью и тихим ужасом рутины под огнем. А еще из битвы за правду, которую ведут те, кого эта система считает расходным материалом.
Эта история не знает линейного накала; после кульминации из огня и крови наступает затишье дороги домой, и война ненадолго открывается новой, не менее сложной гранью — гранью гигантской имперской машины, в которой и фронт, и тыл — лишь шестеренки. Но даже в этом тылу, под родным солнцем, главная героиня романа обнаруживает, что самое тяжелое сражение — это попытка вернуться в жизнь, которая больше не считает ее своей.
И следующая битва ждет не на взлетной полосе, а в святая святых — в цехах завода, где рождаются стальные птицы, и где решается, достойна ли твоя боль стать частью легенды. А последнее испытание перед возвращением в ад — это тихий семейный пикник, где за чаем с жареным мясом решается главный вопрос: ради чего все это?
Мир: социальная диагностика и исторический фундамент
«Я поэтому и поступила на флот, чтобы мои девочки не воевали. Или ты, например. … Но кто-то должен, чтобы остальные жили спокойно.»
(«Как говорила Лориэль», записки старшего кандара Коннисель (позывной Искра)) [1].
Мир сильванок — не декорация, а живой, дышащий организм со своей логикой и болью. Автор романа выстраивает целую экосистему противоречий: корпоративная война между производителями техники, пропасть между парадным «Зеленым Пламенем» и обожженным войной десантом, тотальное недоверие между фронтом и бездарным командованием. Но истинная глубина и жесткость этого мира раскрываются в личной истории навигатора Искры. Ее исповедь под холодными звездами, после боя, — это сокрушительный обвинительный акт. «Мне эта Империя нихера не дала. От слова совсем. А тех блядей, что мне жизнь испоганили — она защищает»[2]. Детские приюты, торгующие воспитанницами; академии, где места лучших выпускниц продают по блату; «Общества», отнимающие сыновей у матерей-одиночек; чиновничий произвол, доводящий до отчаяния.
Изображенный в романе мир не ограничен линией фронта. Дорога домой на гигантской «акуле», карантин на орбитальной станции «Свобода» и, наконец, пригород Галаданы показывают Империю с другой стороны. Это мир хронической нехватки кадров, где блестящие флотские навигаторы втихомолку перевозят семьи с деградирующей Иллирии на процветающую Галадану. Это мир, где на орбите родной планеты видна гигантская ядерная пустыня — шрам прошлой войны, на устранение которого ушли столетия. Это мир, где легендарные командующие вроде Эллатиры врываются в ангары с одним словом на устах: «Бардак!» — и своим посещением одновременно карают и защищают. И это мир, где дом, вместо того чтобы быть убежищем, становится полем новой битвы — против молчаливого непонимания семьи и наивного пацифизма молодежи.
А потом читатель попадает на завод. В цеха, где воскрешают боевые машины, и в конструкторское бюро, где рождаются новые. Здесь, среди портретов без имен и традиции дарить чай за удачную догадку, открывается главный конфликт мира: талантливая, одержимая колония-производитель («Галадана самая умная, Галадане больше всех надо!») против косной, бюрократической метрополии.
А в завершении, в уютном дворе родного дома, за чаем с соседкой-технологом, этот мир обретает свой исторический фундамент. Школьная наставница Мири, сестра героини, рассказывает племяннице-пацифистке долгую сагу о том, как хрупкая цивилизация сильванок выживала в галактике, полной хищников. «Учи историю. Это лучшее оружие против невежества», — говорит она. Ее рассказ о войнах с вулканидами, яру-яру и Старшем союзе, о «Праве на защиту» слабых — это не оправдание системы, а объяснение ее жестокой необходимости.
Мир «Ласточек» — это не просто фон для военных приключений, а подробная, жестокая социальная диагностика, помещенная в рамки грандиозной и трагической истории, где война на периферии — лишь одно из проявлений вечной борьбы за существование, пронизывающей все слои жизни, от чертежной доски до кухонного стола.
Война как работа: профессионализм без героического глянца
«Контроль! Я Иволга. На борту десять-десять! Я падаю!»
(«Как говорила Лориэль», записки старшего кандара Коннисель (позывной Искра)).
Главная идея романа — война как работа. Здесь нет места романтике подвига. Героизм — это вовремя доставить груз, починить двигатель под огнем, выспаться в перерыве между вылетами и не сломаться от бюрократического идиотизма. Но работа эта имеет страшную цену, которая в полной мере проявляется в адском рейсе по эвакуации раненых. «Контроль, я Иволга! Я под атакой!» — спокойным голосом произносит Лориэль, главная героиня романа, в то время как ее машину разрывают вражеские ракеты. Героизм — это не эффектный бой, а удержание падающей, горящей «ласточки» с тридцатью одним раненым на борту, когда «спина ныла, левая рука онемела», а в кабине хлещет кровь навигатора.
Но и эта работа рано или поздно заканчивается сменой. За подвигом, отмеченным орденом Доблести и повышением, следует неизбежная расплата — психосоматический срыв, диагностируемый врачом как «обычная истерия для пилотов, оставшихся без полетов». Работа сменяется другой работой — дорогой домой, где героинь ждут не парады, а карантин, медосмотры и листки предписаний. Даже в тылу война продолжается как бесконечное противостояние с регламентами, очередями и системой, где за каждым углом поджидает своя «Ляля» — беспристрастная оперша с ледяным взглядом. А дома работа становится тихой и невидимой: работа по сдерживанию гнева, по объяснению необъяснимого, по попытке вписаться в рамки мирной жизни, которые стали тесны. Даже награды — медаль «За отвагу» и Серебряная звезда — вручаются с опозданием в наградном отделе, вызывая не гордость, а смутное чувство неловкости: «Как-то не мое все… Не знаю, заслужила ли…».
И вот, когда кажется, что работа пилота исчерпана отпуском и наградами, она обретает новое, почти сакральное измерение на испытательном заводе. Здесь работа — это не полет, а понимание. Это только кажется, что Лориэль, посаженная в кабину восстановленной боевой машины, всего лишь выполняет полетное задание. Она проводит патологоанатомическое вскрытие ее боли: «Пожар был, энергон горел… В кабине надо прибраться. Запах гари остался… Пилот этой „ласточки“ погибла при падении». Ее интуитивное «чутье» машины, которое на фронте было инструментом выживания, здесь становится инструментом познания и сострадания к металлу. А ее способность сходу обнаружить программную ошибку в новой модели, над которой инженеры бились три недели — это высшая форма профессиональной работы, где интуиция и опыт сливаются в знание.
Но и эта работа не конечна. Она перетекает в работу наставника, когда мастер Хирондель поручает Лориэль возглавить учебную группу из новобранцев и ветеранов, и в работу члена семьи, когда нужно найти общий язык с племянницей. Профессионализм в этом мире должен включать в себя не только мастерство пилотажа, но и стойкость перед клеветой, холодную выдержку на допросах, умение выживать в коридорах гигантской имперской машины, терпеть невыносимый зуд заживающего импланта… умение слышать тихий голос страдающей стали и, наконец, умение просто и ясно объяснить, зачем все это нужно.
Коллектив: от экипажа до корпорации и рода
«Какие, в Бездну, медали?! Я о деле думала!.. Я думала, как всех спасти! И тебя, дуру, тоже!»
(«Как говорила Лориэль», записки старшего кандара Коннисель (позывной Искра)).
В мире, где система ненадежна, а командование предает, единственной опорой становится коллектив. Роман «Ласточки из стали» — это дотошное исследование разных ипостасей братствах[3]. Экипаж «ласточки» (Лориэль и Искра) — это не «герой и помощник», а симбиоз, абсолютное доверие, проверенное ссорами, общим бытом и близостью смерти. Их диалоги, насыщенные специфическим юмором, матом и недоговоренностями — шедевр естествености. Подлинная мощь этой связи раскрывается в тишине после боя, на пустынной сопке. Раненая, простуженная Искра выворачивает душу, рассказывая Лориэль свою трагическую историю. Это момент высшей уязвимости и высшего доверия. 302-й отряд — это семья, где суровая, но справедливая Туча, гениальная Белка, мудрая тетушка и повар Айка с орденом Доблести связаны взаимной ответственностью. Именно этот неформальный клан становится щитом против системы, будь то карающая бюрократия или лживые СМИ. Настоящая честь — не в наградах, а в том, чтобы за твою спину могли спокойно подставить свою, зная, что тебя не предадут. И именно отсутствие этого братства острее всего Лориэль ощущает дома, где даже любящая семья не может быть «своими» в том, в фронтовом смысле этого слова.
Но автор идет дальше, показывая еще один тип коллектива — профессиональную корпорацию. На заводе «ласточек» Лориэль сталкивается с другим братством — братством создателей. Здесь свои ритуалы (подарок чая за толковую мысль), свои святые (портреты пилотов-испытателей без имен), свои тайны (секретная чайная смесь инженеров) и своя боль — боль за проект, который Империя не хочет принимать на вооружение. Мастер Хирондель, с ее историей о наставнице-«Ласточке», и молодая инженерка Биби, плачущая в углу от того, что ее трехнедельные расчеты подтвердила интуиция приезжего пилота — часть этой корпорации. Их цель — не выжить, а создать и усовершенствовать. Принять Лориэль в это братство — значит признать, что фронтовой опыт и интуиция пилота являются не менее ценным вкладом в общее дело, чем расчеты инженера.
И, наконец, есть коллектив семьи и рода — тот, что собирается на пикник во дворе. Здесь свои законы, своя иерархия (бабушки правят бал), свои споры (с Данми) и свое, глубокое знание, которое передается из поколения в поколение не через уставы, а через истории за общим столом.
Вот и получается, что в этом мире быть «своим» можно не только в окопе или у кульмана, но и на кухне, если ты готов слушать и понимать.
Потеря: анатомия травмы от тела до истории
«Спокойно тут. Вон, солнышко, птички летают. … Мяско ем и сладко сплю. А наших там убивают.»
(«Как говорила Лориэль», записки старшего кандара Коннисель (позывной Искра)).
Война в романе — конвейер по производству травм, и автор не щадит ни героев, ни читателя. Потери здесь не статистика, а личная катастрофа. Гибель навигатора Юми, «просто разворотило» в кресле — это шок от внезапности и нелепости смерти. «Сгорание» пилота Токки — леденящий портрет психологической травмы. Но цена войны — это не только мгновенная смерть или шок. Это и физическое увечье, как страшная рана Искры, когда «вместо меха одна лужа крови». Это истощение, доводящее пилота Зару до больничной койки с воспалением на нервной почве. И это, наконец, тихая, подспудная травма, которая проявляется не на поле боя, а в медблоке тыловой базы или в институте имплантологии на Галадане. Воспаление сосудов у Лориэль, диагностированное как «истерия для пилотов» — это цена, которую душа взымает с тела, когда внешнее напряжение спадает.
Но автор не останавливается на этом и идет дальше, показывая, что травма — это и социальное явление. Это молчание между матерью-ветераном и дочерью-кандаром, где каждая понимает боль другой, но не может найти слов. Это пропасть между Лориэль и ее племянницей Данми, для которой война — абстрактное зло, а мундир — предмет презрения. «Не поймешь», — говорит Лориэль, и в этой фразе — вся горечь опыта, который нельзя передать.
И еще неожиданный пласт травмы, который открывается в романе — это травма машины. В цехах завода Лориэль сталкивается с «ласточкой», которая прошла через ад и была восстановлена, но не забыла. «Машина еще и разбилась, да? Прямой удар кабиной… Пилот этой „ласточки“ погибла при падении. Меня это ощущение весь полет не отпускало». Здесь боль становится материальной, вплавленной в обшивку, вмороженной в холодный металл. Способность героини чувствовать эту боль — это не магия, а высшая форма эмпатии профессионала к своему инструменту.
И есть травма историческая — шрамы Галаданы, память о войнах, которые едва не стерли цивилизацию с лица галактики. Это рана всего вида, и она тоже требует своего лечения — через память, через рассказы, через понимание того, что даже самая мирная жизнь куплена чьей-то кровью. Война отнимает всё — тело, разум, способность быть понятым, память металла, спокойствие истории. И единственное, что может этому противостоять — голос друга в эфире, руки товарищей, вытаскивающих из огня, тихое «обнимаю» сестренки на экране терминала связи… чашка чая, врученная в награду за то, что ты услышал тихий стон крыла… или долгий, мудрый рассказ тети за семейным столом, который заставляет понять, что твоя личная боль — часть чего-то большего, что имеет смысл.
Заключение: зачем взлетать?
«Война — это тоже работа. Сложная и тяжелая. И кроме тебя ее никто не сделает.»
(«Как говорила Лориэль», записки старшего кандара Коннисель (позывной Искра)).
«Ласточки из стали» завершаются не парадом, а эвакуацией. Не победой, но выживанием — самым ценным, что можно вынести из ада. Роман является, как мне кажется, эталоном «окопной» фантастики, серьезным литературным высказыванием о цене профессионализма в мире абсурда, о социальных язвах, прикрытых лоском имперской идеологии, и о человечности, которую можно сохранить, только крепче держась за плечо товарища.
Но даже эта правда неполна без обратной дороги, без той паузы, когда стальные птицы ненадолго садятся, а их экипажи, получив передышку, понимают, что война — это не только фронт. Это и бюрократия наградного отдела, и молчание за семейным столом, и зуд заживающей раны от нового импланта, и спор с племянницей о том, что такое мир. А еще — это цеха, где израненные машины обретают вторую жизнь, и чертежные, где рождаются новые.
И это, наконец, простой двор, где пахнет жареным мясом и звучит детский смех — тот самый мир, который и предстоит защищать, зная всю его несовершенную, сложную, выстраданную историю.
«Ласточки» — это история о том, что, когда замолкают двигатели, самое важное сражение происходит не за небо, а за душу того, кто им управляет. И за душу самой машины. Это история о выборе, который делается не между жизнью и смертью, а между службой Империи и служением своему делу, самому небу, куда так страшно и так необходимо снова подняться, уже точно зная, зачем.
***
«Так она и не вернулась с той войны. Никогда. Часть её осталась в обшивке подбитой „ласточки“ над К-2. Часть — на сопке, где мы пили чай, и я плакала. Часть — в холодном корпусе машины на заводском поле, которая до сих пор помнила свою погибшую хозяйку. А то, что приехало на Галадану, чтобы снова улететь… это была уже другая Лориэль. Лориэль, которая научилась главному: дом там, где твоя „половинка“ в наушниках дышит в эфире. Или где мастер, потрепав по плечу, говорит: „Думай. Нам летать нужно“. Или где сестра за чаем рассказывает племяннице сагу о нашей галактике, чтобы та поняла — мы не зря летаем. Мы защищаем не Империю, а право этой истории продолжаться. А всё остальное — просто места, где можно ненадолго сесть, чтобы понять, зачем ты снова взлетишь.»
(«Как говорила Лориэль», записки старшего кандара Коннисель (позывной Искра)).
________________________________________________
[1] — записки старшего кандара Коннисель «Как говорила Лориэль» также, как и последний абзац рецензии, являются художественным вымыслом автора данного текста и используются для оживления его повествования.
[2] — здесь и далее цитаты из романа взяты в скобки и выделены курсивом.
[3] — правильнее было бы сказать «сестринство», поскольку главные героини романа — боевые кошки. Но даже термин «боевое кошачье племя», на мой вгляд звучал, как бы дословный перевод.