Рецензия на повесть «Беги по морю, белый пароход»

Эта повесть оставляет ощущение медленного, но неотвратимого погружения в трясину, из которой нет выхода — кроме того, что лежит за гранью реальности. История земского врача Павла Лобынцева — драма о профессиональном выгорании, а также тонкое, многослойное исследование природы системного насилия, будь то косность деревенского уклада или бюрократический молох городской больницы. Автор ведёт нас от безнадёги захолустья, где медицина бессильна перед вековой покорностью судьбе, к ещё более безнадёжному порядку городской клиники, где система подменяет спасение жизней спасением самой себя.

Текст отлично себя чувствует в его густой, почти осязаемой атмосфере. Запахи карболки, формалина, человеческого пота, грязи и отчаяния становятся полноценными персонажами. Мир Крутобережья и города Н. выписан с гиперреалистичной дотошностью, что делает прорыв в магический реализм в финале не дешёвым приёмом, а закономерным, выстраданным катарсисом. Образ Белого парохода, возникающий в моменты крайнего истощения, — не просто символ бегства, а воплощение иной, совершенной логики, антитеза хаосу земного существования. Его постепенное приближение параллельно внутреннему пути героя от сопротивления к капитуляции и, наконец, к трансцендентному принятию.

Персонажи здесь лишены одномерности. Лобынцев — не романтический герой-бунтарь, а уставший, сомневающийся, часто трусливый человек, что делает его историю подлинной. Главврач Сиверс — не картонный злодей, а трагическая фигура, создавшая догму из собственной травмы, и его тирада о цене системы — один из самых сильных идеологических моментов повести. Диалоги, особенно сцена у постели умирающего купца Порохова, где сталкиваются рациональная медицина и религиозно-обрядовая картина мира, написаны с потрясающей психологической убедительностью. Мы видим не борьбу истины с заблуждением, а столкновение двух целостных и несовместимых вселенных.

Стиль повествования — гибрид чеховской безысходности и булгаковской мистической образности — работает на контрасте. Тягучее, подробное описание будничного ужаса сменяется сжатыми, почти поэтическими видениями парохода, а появление безликих Теней-Маркеров вносит элемент тревожного, почти лавкрафтовского хоррора. Этот контраст подчёркивает главный конфликт: тщетность попыток найти смысл и чистоту в пределах доступной реальности.

Можно отметить и некоторые шероховатости. Внутренние монологи Лобынцева в средней части иногда возвращаются к одним и тем же мыслям, создавая эффект некоторого топтания на месте. А второстепенные персонажи вроде брата-адвоката или прозектора Прокофьева, при всей их символической важности, порой остаются скорее функциями (прагматик, уставший мудрец), чем живыми людьми. Сцена спасения Можайского, при всей её сюжетной необходимости, немного смахивает на конспирологический триллер на фоне более тонкой социальной и психологической драмы. Однако эти моменты не разрушают общее впечатление, а скорее указывают на точки, где автор мог бы ещё глубже проразить психологическую или сюжетную ткань.

Финал повести — явление парохода и ступление на борт — выполнен с редкой для современной прозы силой и достоинством. Это не эскапизм и не мистическая аллегория в чистом виде. Это логическое завершение внутренней дуги героя, который, исчерпав все формы борьбы и компромисса с миром, выбирает уход в иную, высшую реальность, где наконец обретает самого себя — того, кем он мог бы быть. Встреча с капитаном, своим очищенным двойником, и пассажирами — теми, кого он не спас, — есть акт окончательного примирения и освобождения.

В итоге повесть становится притчей о цене чести, о границах разума и воли, о том, что спасение иногда заключается не в победе над системой, а в уходе за её пределы. Это текст, который не даёт ответов, но заставляет смотреть в туманную даль своего собственного «стеклянного моря», задаваясь вопросом о цене нашего собственного компромисса с миром. Проза получается цельной, выстраданной и оставляющей глубокий, немелодраматический след — редкое качество в эпоху поверхностных сюжетов и однозначных моралей.