Рецензия на повесть «Беги по морю, белый пароход»

«Беги по морю, белый пароход» — книга не о медицине как таковой. Она в первую очередь о невидимых стенах. О том, как человек, вооружённый знанием и идеалом, последовательно натыкается на барьеры, которые невозможно взять штурмом, потому что они — не из камня или приказов. Они сотканы из веры, страха, привычки, из молчаливого согласия на полуправду.

Земский врач Павел Лобынцев — фигура почти мифологического трагизма. Его путь из гиблого Крутобережья в губернскую больницу — это не восхождение, а движение по кругам ада, каждый из которых устроен сложнее предыдущего. В деревне он разбивается о монолит традиционного сознания, где его наука — лишь досадное вмешательство в освящённый ритуал жизни-и-смерти. В городе он попадает в лабиринт, где стены выстроены из циркуляров и статистики. Сила повести в том, что автор не позволяет нам просто возненавидеть это болото. Он заставляет увидеть его ужасающую логику. Главврач Сиверс — не монстр. Он — живой памятник собственному краху, человек, который пережил эпидемию и хаос и в ужасе выстроил вокруг себя крепость из догм, лишь бы никогда больше не испытывать того бессилия. Его система — это способ сохранить рассудок в мире, где смерть случается не «несмотря ни на что», а «потому что».

Именно на этом фоне рождается главный нерв произведения — тихое, нарастающее чувство метафизического одиночества героя. Он становится чужим везде. Его видения — сначала Белый пароход как символ недостижимого порядка, а потом и безликие Тени-Наблюдатели — это не симптомы болезни, а симптомы окончательного разрыва связей. Реальность начинает просвечивать, обнаруживая за собой иную, более устойчивую материю. Кульминационная операция, которую Лобынцев проводит в подполье, вопреки системе, — это уже не медицинский акт. Это жест отчаяния и одновременно первый шаг в сторону от общего поля. Он спасает жизнь, но окончательно хоронит себя как часть мира людей.

Финальный акт повести — один из самых смелых и цельных в современной прозе. Переход от мокрого городского асфальта к тёмному морскому песку, явление Парохода и встреча с теми, кого не смог спасти, написаны не как мистическая фантазия, а как единственно возможная развязка. Это не смерть и не безумие. Это — прибытие. Капитан, которым мог бы стать Лобынцев, и пассажиры, не держащие на него зла, — всё есть части его собственной, наконец обретённой целостности. Ступив на борт, он не убегает. Он наконец приходит туда, где его ланцет и его совесть перестают быть инородными телами.

Стилистически повесть выдержана в гибридной манере: жёсткий, почти натуралистичный бытопись соседствует с тревожной, дрожащей линией потустороннего. Эта двойная оптика и создаёт то уникальное ощущение: читатель верит и в вонь больничного коридора, и в холодный блеск палубы из отполированной кости. Проза не боится быть медленной, она давит той самой усталостью, что давит на героя, чтобы в момент освобождения и мы вздохнули полной грудью.

Это история не о поражении идеалиста. Это исследование того, что происходит, когда человек исчерпывает все формы диалога с миром — и мир начинает диалог с ним на языке символов, видений и безмолвных свидетелей. Книга не даёт утешительных ответов, но она честно проводит до самого края, до того порога, где кончается компромисс и начинается тишина иного выбора. И после неё долго смотришь в окно, за которым идёт дождь, с полуосознанным вопросом: а что, если и правда где-то есть то самое Стеклянное море, по которому можно просто плыть?..