Рецензия на роман «Клавицепс»
Никого не удивлю, если скажу, что это страшная книга: тут вот прям сразу в жанрах стоят «ужасы», было бы странно их не ожидать. Но я бы ещё добавила, что она страшная немного не так, как кажется на первый взгляд.
То есть, да, это хороший ужастик, который честно начинается примерно с того, что девушка главного героя доедает в гостиной соседскую собаку, а главный герой просит, если что, блевать в ведро, а не в унитаз, чтоб слив костями не забивался. Это не самая первая сцена, но всё-таки одна из первых, и я считаю её удачным началом, которое позволяет читателю сразу решить, готов он к этому уровню жестокости и злых шуток или не готов. Потому что дальше тоже не плюшевые единорожки бегают.
Най-Мааладж – город оживших кошмаров. По его улицам ночью бродят чудовища, его жители привыкли соблюдать сотню правил: запирать форточки, не рисовать кругов. Кто-то бросает себе вызов и выходит в ночной патруль, чтоб отвлекать смерть от других, заговаривать зубы, пока она не доползла до домов. Кто-то по утрам буднично отмывает пол и снимает почки с люстр в домах, где какое-то правило всё же нарушили. Или убирает то, что осталось от ночного патруля. Если осталось. Най-Мааладж окружён полем, а поле заражено спорыньёй, и даже восставшие мёртвые не могут найти его границу. Иногда в город приезжает ржавый поезд, в котором нет людей, но есть вещи. Те, кто пытается покинуть Най-Мааладж на этом поезде, умирают жестокой смертью и возвращаются в город одержимыми. Всё здесь немного извращённое, недоброе. Либо просто… с изъяном. Вот есть обычная маленькая девочка, которую брат бережёт от бытового тёмного колдовства – и эта девочка немного мертва, иногда у неё отваливаются уши и нос, и она ждёт, что брат принесёт ей новые, когда на смене попадётся труп другого ребёнка. Вот есть праздничная ярмарка – и вместо яблок на ней продают, например, начинённых сиропом птиц.
Люди привыкли к этому городу. Адаптировались к нему. Очень многие мерзкие, шокирующие вещи они принимают как что-то само собой разумеющееся – и от этого ещё жутче. Они выросли в Най-Мааладж и никогда не видели ничего другого, оттого некоторые концепции им в принципе не знакомы. Так, переводя приехавшую поездом книгу, Игнат не может расшифровать только одно слово: «Бог».
И тем не менее, как ни странно, это самые обычные люди. Они способны на сострадание и благодарность. Они бывают счастливы, даже если недолго. Они порой помогают друг другу просто так. Они умеют друг друга любить. Читать заговоры, чтоб забрать боль у человека, который вряд ли её чувствует. Менять свои глаза на здоровье сестры. Не желать отдавать близких полю. Не желать, чтоб их коснулось зло. Закрывать их собой. И, в конце концов, иногда просто отпускать их, если разлука – это ещё и избавление любимого человека от страданий.
И это завораживает – то, что люди в любых условиях всё равно умудряются оставаться людьми и устраивать себе какую-то плюс-минус нормальную жизнь. Даже в мире сюра и мрака люди сохраняют в себе что-то светлое и искреннее. И живут, в общем, задорно (но я вообще считаю, что у этого автора все истории задорные, даже если немножко злые). Другое дело, что порой это всё приводит к ещё большему сюру и мраку.
Най-Мааладж пугает своими тёмными сказками, бытовой жестокостью, чувством неизбежности: любые меры предосторожности – лишь шанс спастись, но не гарантия, и никто, никак не может покинуть этот город. Число его жителей всегда неизменно: когда умирает один, рождается другой.
Но у всего здесь есть второй (а может, и не второй, а, скажем, пятидесятый) слой, и этот слой – то, из чего Най-Мааладж зародился – на самом деле куда страшнее. При том, что там нет никакой мистики или чудовищ, только люди и всё, что может случиться в самой обычной реальности. Наверное, как раз поэтому история, которую по кусочкам узнают-вспоминают персонажи, настолько хтонически пугает.
Автор вообще умеет дозировать информацию так, чтоб с каждым новым кусочком мнение о персонажах и ситуации круто менялось. Хороший пример – Рене. Изначально мы видим её как красивую и добрую хозяйку пекарни, говорящую правильные, адекватные вещи. Мы видим, что в мире, где Бритва без труда может создать голема, убивающего людей, Рене истекает кровью ради маленького колдовства – оживления мышки на радость ребёнку. Мы знаем, что Рене ищет выход в местах, где легко умереть. И всё это заставляет сочувствовать ей, слабой ведьме, которая вроде бы пытается помочь. Кроме того, Игнат в Рене почти влюблён (это нормально, Игнат вообще почти влюблён во многих минимально привлекательных девушек), а мы смотрим его глазами.
Потом в интермедии нам рассказывают сказку о том, где взяла хозяйка пекарни своё волшебство и почему она молода и красива.
И после этой сказки – о том, как Рене толкнула отца на убийство беременной матери, а после сделала из их тел и цветочного мёда пирог, который предложила некой сущности – Рене сразу совсем не так нравится, и что-то больше ей не сочувствуется, и плюшки у неё тоже сразу не аппетитные.
Но мы заходим ещё чуть дальше, и нам прямым текстом говорят, что сказка – бред, придуманный родителями, чтоб дети не спускали деньги на пирожные. Рене – совсем другая, она пленница Най-Мааладж. Она заботится о спрятанных в подземельях детях, погибших когда-то первыми и обратившихся в монстров. И вот зачем Рене сладости, и вот для чего она собирает чужие зубы. Она не желает этим детям, даже хищным и страшным, зла, и не желает, чтоб зло причиняли они.
А потом мы понимаем, что, пожалуй, не такой уж беспочвенной была та сказка. Ну так, проскальзывают кое-какие оговорочки. А потом думаем, что Рене, конечно, на всю голову отбитая, но не то чтобы она в этом виновата? Больная на голову девочка правда верит в духов, она кормила их сахарочком, чтобы духи всех спасли.
И только в конце, пожалуй, Рене становится совсем во всей красе видна.
Так и со всей историей в целом. Если не ошибаюсь, первые намёки на прошлое даются довольно рано – и от них совершенно другое впечатление, чем по итогу. Мы видим людей, отчаянно бегущих от войны, и ведущего их пророка, мудрого и ищущего спасение в неких колодцах. Мы знаем мало, но точно знаем, что этот мир – не нормален, так почему бы тут вправду в колодцах не быть спасения? Великий Танги нашёл их, но было уже поздно, ведь раньше беженцев встретила голодная зима…
Насколько красиво, мифически-трагично это звучит, и насколько отвратительно реальное положение дел.
Потому что не было никакого Великого Танги. Был обдолбанный Игнат и его потёкшая крыша, а ещё умение Игната складывать слова так, чтоб ему верили, шли за ним. И ещё девочка Настя, которая просто хотела заработать денег на щедром сумасшедшем и поэтому помогала ему собирать последователей. И тысячи людей, поехавшие с ними (во всех смыслах) по тем или иным причинам и умершие той голодной зимой. Спасаясь от атомной войны, которая существовала только в воображении Игната, и, честно говоря, это поворот ожидаем ещё с момента, как Игнат только начинает рассказывать правдивую историю о своей секте. Потому что сразу понятно, насколько большим дерьмом веет от этого концепта. Там где-то даже проскальзывает аналогичная ситуация в новостях, только там людей успели спасти – а здесь они забились в глушь слишком надёжно. И хлеб со спорыньёй – не худшее, что они ели. Недаром каждый в Най-Мааладж видит сны о том, как поедает плоть. И всё то зло, что зародилось в городе посреди заражённого поля, – всё оно идёт оттуда, из пугающих Игната чёрных кругов и пустых колодцев, из закопанной на заднем дворе свиньи и лосиных рогов, из больного бреда. И оно меньше пугает, наверное, потому, что зло – оно и есть зло, и мы привыкли, что монстры убивают и едят людей, таковы правила игры. Это понятно и при этом далеко, потому что не существует Удельницы. Но такие люди, как Игнат, существуют, и секты существуют, и исход, где один полоумный завёл толпу в глушь и по сути убил – он реален.
Если я скажу, что Най-Мааладж – метафора ада, я скажу очевидную, прямо проговорённую в книге вещь. И, хотя Настя так по-человечески спрашивает, мол, разве мы заслужили это, мы ведь не маньяки, не садисты. Понятно, что и Игнат, и Настя заслужили свой ад, и ещё неясно, кто больше (кстати, Настя в своём аду неплохо так устроилась, в общем-то). Но, казалось бы, почему в аду застряли и их жертвы? Они виновны в том, что поверили Игнату и погибли? Но я подумала вот что: ведь каждый из них мог попробовать всё остановить. Поставить слова Игната под сомнение. Убедить хотя бы кого-то уйти. Сходить через лес в поселок и проверить, действительно ли была война. Попробовать принести еды. Но никто, даже Юла, даже Сайна, не сделал этого. Они были одурманены чужими словами. Но точно ли это снимает с них ответственность? Они доверили свои судьбы «пророку» – и, что иронично, шанс освободить их из ада тоже лежит в его руках, вовсе не в их (хотя они, бесспорно, влияют на Танги, причём, что символично, попытками спасти друг друга).
Очередной Игнат снова ищет колодцы. Можно даже сказать, что в колодце действительно находится выход для всех. И иронично, что, как вначале Игнат находил в песнях озарения, так и теперь решение приходит к нему тоже через песню. «У кошки боли, у собаки боли, пусть болит у меня и не тронет тебя…»
Я могла бы ещё много сказать о символичности, причём честно признаться, что её тут куда больше, чем я могу распознать. Читала я в комментариях всякие обсуждения и примерно представляю, насколько больший пласт тут заложен.
Могла бы сказать про прекрасный язык, то певучий, как легенда, то едкий и жизненный, и в любом случае очень красивый. Про злой, но ужасно смешной юмор.
Про характеры могла бы рассказать и про то, как разное всякое преподносится в мелочах.
Но лучше почитайте сами.
Страшная, красивая, завораживающая штука. А конец исключительно чистый, искренний и правильный.