Рецензия на сборник поэзии «Неподалёку от Эллады»
Я открыл этот файл вечером, думая, что меня ждёт очередная стилизация под античность — что-нибудь про благородных героев и мраморные профили. А через пару минут уже хохотал над тем, как циклопы подают коллективный иск в Олимп на Одиссея за незаконное проникновение в частное жилище и членовредительство. И тут же споткнулся об историю Орфея, где всё кончается не красивой грустью, а грязным, выматывающим надрывом. Теперь я, например, боюсь собственного желания «всё исправить одним красивым жестом» — кажется, автор знает про такие жесты что-то, чего не знал я.
Не все истории здесь выдержаны одинаково. Где-то автор, кажется, перестаёт себе доверять и начинает слишком подробно объяснять — «а теперь посмотрите, как ловко я перевернул миф». В «Глиняном человечке» Прометей лепит первого человека чуть ли не с анатомической картой в руках, и эта хирургическая точность парадоксальным образом гасит чудо: когда знаешь про «сухожилий тугую петлю» заранее, искра жизни бьёт слабее. В «Клименовом сыне» (пересказ истории Фаэтона) ритм сбивается на рубленую строфу, и к концу длинного полёта начинаешь уставать раньше, чем Зевс метнёт молнию. Но вот где автор работает безотказно — в коротких, почти басенных сценах: циклопы с их наивной яростью, Пан, которого селянка гонит с огорода как паршивого козла, Эрот, сдуру влюбивший корыто с метлой. Там нет лишнего веса — только улыбка, которая внезапно становится горькой.
Главное открытие этого сборника — не в остроумии (хотя его достаточно), а в том, как автор смотрит на знакомых героев чуть дольше, чем принято. Мы привыкли, что античные сюжеты — это либо героический эпос, либо академические пересказы. А здесь они оказываются про нас сегодняшних. Особенно меня зацепила сцена, где Геракл рубит головы Гидре, а она не сопротивляется — она просит отрубить те головы, которые её достали спорами и дрязгами. «Бей по сорок первой! Она с утра мне вымотала нервы!» — понимаешь, что Гидра — это не столько чудовище, сколько любое сообщество, семья, коллектив, где каждая голова тянет в свою сторону. И вот это работает безотказно: миф перестаёт быть далёким и становится больно знакомым.
Написано по-разному — и в этом, пожалуй, главный риск. Там, где автор сдерживает себя, получается ёмко и жестковато: короткий разговор Пана и пейзанки умещается в двадцать строк, а оседает на час. Там, где пускается в поэзию (а многие истории написаны стихами — силлабо-тоникой, чаще четырёхстопным ямбом с перебоями), читательское терпение испытывается на прочность. Местами стихи звучат как хороший рэп с внутренними рифмами: «Негоже богу баловать пройдоху, / Что выжег веру в мирную эпоху» — это летит. А местами — как самодеятельная декламация. Пахнет это скорее ранним Бродским, если бы Бродский вдруг загорелся мифологией в духе «Аргонавтики» Боброва, но с поправкой на интернет-иронию. Язык живого общения с брезгливым отношением к пафосу — и когда этот язык срывается в высокий штиль, становится заметно, что автор сам себе немного мешает. Но это плата за смелость: редкий текст не постесняется вставить в поэму о Фаэтоне фразу «бог содрогнулся, строг да грустен», а потом тут же сбить тон «гик да свист».
Если вы любите, когда древний миф вдруг оказывается утренней сводкой новостей — идите сюда. Если вам близок юмор, который начинается с узнаваемой бытовой детали («наш Полифем — дитя, всего три тонны»), а заканчивается абсурдным, но точным уколом — тем более. Если вы не боитесь, что после истории об Эвридике вам станет не уютно-грустно, а физически тревожно («Орфей не выдержал: „О Боже!“ — И, вздрогнув, лик свой обернул. Там… стояла та…») — это ваша книга. А вот если раздражаетесь на неоднородную стихотворную форму, на то, что одни истории написаны прозой с элементами пьесы, другие — рифмованными балладами, а третьи же — стихами, в которых автор иногда теряет размер и впадает в графоманскую восторженность — лучше не мучайте себя.
А так - написано здорово и задорно, респект.