Рецензия на повесть «Проклятые»
Внимание, спойлеры!
Когда читаешь историю, которая начинается с мужика в трусах, пялящегося в окно на неестественно затопленный двор, быстро перестаёшь ждать привычных зомби... И правильно. «Проклятые» вообще не про то, что обычно вылезает из воды в подобных сюжетах. Это медленное, вязкое, почти гипнотическое погружение в одиночество.
Андрей просыпается в мире, где исчезли все люди, вода стоит странными уровнями (*на проспекте выше, чем во дворе, вопреки привычной физике), а продукты в холодильниках не портятся, но только если их не вынимать. Автор не спешит с объяснениями и не пичкает читателя лором. Вместо этого он методично, день за днём, показывает, как рушится психика обычного уволенного офисного работника, оставшегося в полной тишине. И вот это действительно страшно. Как пример, главгерой в главе четыре устраивает себе семью из журнальных вырезок и плюшевых игрушек — и это клинически точная картина того, как мозг защищается от вакуума.
Текст держится на двух китах: на достоверной психологии и на странном, но внутренне непротиворечивом мире. Правила этого затопленного пространства не объясняются лобово — ты собираешь их сам из обрывков. Мотор не заводится в городе, но оживает на границе. Вода не заиливается, хотя прошли месяцы. Света нет, при этом из крана течёт. А ещё есть плакат с алыми буквами, который сначала кажется просто афишей... Это называется «показывать, а не рассказывать», и здесь это работает на все сто.
Мир чувствуется физически: ты почти натурно ощущаешь, как хлюпает вода в кроссовках, как тяжелеют вёсла после часовой гребли, как вкус жареного мяса становится единственной отдушиной, когда не с кем переброситься и парой фраз. При этом автор не злоупотребляет описаниями ради описаний — каждая деталь либо работает на атмосферу, либо позже оборачивается сюжетным крючком.
Главная удача повести — появление Мицуко. Она приходит из другого проклятого города, Дождевого, где еда падала с неба раз в четыре дня, а люди убивали друг друга подобно зверям... И вот тут начинается самое интересное: контраст между сытым, но безумным одиночеством Андрея и выжженным адом, который героиня пережила. Они говорят, и их диалоги — это не просто обмен информацией, а постепенное и мучительное сближение двух очень разных травм. Он чувствует вину перед женщиной, которую когда-то проклял в сердцах, она не может простить и саму себя, и тех, кто её сюда отправил.
Сама идея, что в этот мир попадают только те, кто кого-то проклял и был проклят сам, звучит убедительно в рамках заданного сеттинга и горько. Нет тут чистых жертв, как нет и чистых злодеев — только растерянные люди, которые когда-то сказали друг другу лишние слова.
Если за что и можно зацепиться критически, так это за ритм во второй половине. Первые главы, где Андрей исследует город, теряет лодку, тонет, наблюдает обрушение кварталов, читаются на одном дыхании. А где-то после знакомства с Мицуко повесть превращается в камерные посиделки на крыше: они жарят мясо, пьют чай, и она рассказывает свои истории. С одной стороны, это логично — герои вымотаны, им нужно говорить. С другой стороны, динамика заметно провисает. Особенно длинной кажется глава, где Андрей два месяца зависает в чужой квартире с куклами: эпизод важен для понимания, но его можно было подсократить без потери смысла.
Ещё один момент, который хочется "пнуть" — это мир духов. Идея с синими фонарями и японской игрой хяку-моногатари шикарная, но на практике духи остаются где-то за ширмой. Мы почти не чувствуем их присутствия как активной силы. Они иногда показывают шторм, иногда грохочут, но настоящего диалога с ними нет. А жаль: намёки на «дыхание баньши» и ментальное давление открытой воды — лучшие сцены в этом плане, и хочется, чтобы их было больше.
На мой взгляд, самое спорное решение кроется в финале. Автор выбирает буквальное возвращение в реальность: больница, жена Нина, полиция. После всей странной, почти сюрреалистической атмосферы затопленного города такой прямой выход через падение с крыши и щелчок пальцев воспринимается как переключение канала. Да, в логике повести это можно объяснить: герой прощает себя, духи отпускают. Но переход слишком быстрый и лишён той самой кривой, необъяснимой физики, которая работала на протяжении всего текста. Хотелось бы, чтобы возвращение было таким же нелогичным, как уровень воды на проспекте, — чтобы оно ломало ожидания, а не выпрямляло их. Тем не менее, финальная сцена на крыше, где Андрей кричит в небо, а потом разжимает пальцы, остаётся в памяти надолго. И последняя встреча в больничном коридоре — скомканная, неловкая, но искренняя — спасает то, что могло бы показаться слащавой концовкой.
В общем и целом «Проклятые» — это крепкая психологическая драма, замаскированная под выживастик. Она про то, как тишина выедает мозг, как прошлые обиды становятся буквальными проклятиями, и как трудно, даже оказавшись в безопасном месте, не сойти с ума от отсутствия смысла.
Язык живой, без канцелярита, диалоги звучат как у реальных людей, а описания заставляют ёжиться.
Если вы любите медленные, антуражные истории, где герои больше разговаривают и рефлексируют, чем стреляют, — это точно ваше. Если же ждёте экшена с первой главы, рискуете заскучать на середине. Но финал стоит того, чтобы дочитать. Особенно сцена, где одна из героинь говорит, что лучше станет демоном в нижних слоях, чем простит. Такую экспрессию редко встретишь в современной русскоязычной прозе — и это дорогого стоит.
Спасибо.