Рецензия на повесть «Осколки маминой любви»

Автор берётся за тяжёлую тему, поэтому читать повесть между ужином и сериалом вряд ли получится. История о семье, которая должна была стать опорой, а стала источником травмы, слишком узнаваема — и по врачебному опыту, и просто по жизни. Некоторые сцены попадают точно туда, где, казалось бы, давно всё заросло.

Оксана написала текст временами страшный именно своей обыденностью. Здесь боль не выходит на сцену под громкую музыку. Она сидит на кухне, проверяет дневник, заставляет доедать остывший суп и раздражённо смотрит на ребёнка, который опять оказался недостаточно удобным.

При этом повесть не лишена тепла. Автор явно любит своих героев и старается укрыть их от холода хотя бы собственным сочувствием. Иногда даже слишком старательно, но об этом позже.

Лучшее, что есть в тексте, — живая, убедительная фактура. Южный городок, незапертые двери, нагретая солнцем дача, жасмин, виноград, бабушкин суп с вермишелью-звёздочками. Всё это не выглядит декоративным набором из отдела «счастливое советское детство». Детали работают. Из них действительно складывается мир, в который веришь.

Именно поэтому столкновение с семейной реальностью ощущается особенно остро. Свет здесь не просто нужен для красоты — на его фоне лучше видно, что именно было испорчено взрослыми.

Психология насилия в первой части передана точно и без дешёвой истерики. Отец, уходя из семьи, ногой отталкивает ребёнка, который тянется к нему. Никаких речей, объяснений и эффектных пауз. Один жест — и о человеке сказано больше, чем иной автор сумел бы сообщить за три главы и один внутренний монолог под дождём.

Не менее сильно написана Светлана. Сцена, где она заставляет плачущую Марию доедать суп, пока в подъезде ждёт подруга, страшна не жестокостью как таковой, а своей бытовой нормальностью. Светлана не похожа на опереточную злодейку, которая просыпается с мыслью, как бы ещё испортить ребёнку жизнь. Она уставшая, сломанная и несчастная. К сожалению, всё это не мешает ей методично ломать дочь.

Мать, избивающая ребёнка за оценку «хорошо», потому что требуется только «отлично», — образ тяжёлый, но правдивый. Автор не оправдывает Светлану, однако и не упрощает её до картонного чудовища. Это важное достоинство текста. Создать злодея легко. Показать человека, рядом с которым невозможно жить, но которого всё же можно понять, — задача посложнее.

Тепло в повести связано прежде всего с бабушкой и дедушкой. Для Марии они становятся тем редким местом, где не нужно заранее угадывать чужое настроение и готовиться к удару. Дед, вытирающий внучке слёзы и везущий её на санках, их игра в лечение сердца курагой — простые сцены, которые работают сильнее многих будущих трагедий. Потому что нежность вообще плохо переносит конкуренцию со спецэффектами и обычно выигрывает без особых усилий.

Даже детская дружба здесь не становится спасением. Рита рвёт картонную медаль, подаренную Марией, и в этом маленьком предательстве уже виден знакомый ребёнку порядок вещей: всё хорошее либо отнимают, либо портят, либо заставляют за него расплачиваться.

И вот именно потому, что психологическая основа повести настолько крепкая, особенно досадно наблюдать, как во второй половине автор перестаёт ей доверять.

На героев обрушивается такое количество бед, потрясений и сюжетных разворотов, словно текст внезапно испугался, что читатель недостаточно страдает. Одна трагедия не успевает осесть, как её уже подталкивает следующая, затем ещё одна — видимо, для тех, кто с первого раза не понял, что всё очень серьёзно.

Жизнь, конечно, умеет быть безвкусной. Литературе всё-таки желательно сохранять самообладание.

Когда драматических событий становится слишком много, читатель не плачет сильнее. Он устаёт. Психика, проявляя здоровый эгоизм, отодвигает текст подальше и перестаёт реагировать. Не потому, что героев не жалко, а потому, что сочувствие тоже имеет предел нагрузки.

Трагедия Марии и без того убедительна. Её реакция на синицу, бьющуюся в стекло, говорит о пережитом куда больше, чем очередной сюжетный удар. Подобные детали и есть настоящая сила повести: тихая, точная, не требующая, чтобы рядом обязательно что-нибудь рухнуло, загорелось или оказалось страшной тайной из прошлого.

Текст умеет ранить без дополнительных приспособлений. Было бы полезно позволить ему это делать.

Сюжетная перегруженность особенно заметна в развязке. Там, где достаточно одного честного движения, автор добавляет ещё несколько — вероятно, из опасения, что первое покажется недостаточно выразительным. В результате некоторые сцены начинают напоминать человека, который уже сказал всё важное, но продолжает говорить, потому что не умеет вовремя закончить разговор.

К счастью, это не проблема замысла. Это вопрос редактуры и авторской решимости расстаться с частью любимых несчастий. Повести не нужно становиться громче. Ей нужно перестать перекрикивать саму себя.

Главное в «Осколках маминой любви» всё равно остаётся на месте — оголённый нерв истории.

Оксане удалось написать болезненный и действительно нужный текст о том, как детская травма продолжает жить внутри взрослого человека, даже когда дом давно покинут, родители постарели, а прошлое формально закончилось. О том, как трудно отделить прощение от капитуляции, понимание — от оправдания, а свободу — от привычки снова возвращаться туда, где тебя когда-то не любили так, как было необходимо.

Повесть неровная. Иногда она бьёт точно, иногда для надёжности добавляет ещё три удара. Порой автор проявляет редкую психологическую тонкость, а затем будто перестаёт верить, что читатель способен понять её без пояснений и драматических салютов.

Но за всем этим чувствуется настоящая личная смелость. Оксана не прячется от темы, не старается сделать её приятнее и не предлагает удобных ответов. После хорошей редактуры это может быть очень сильная повесть.

А пока перед нами текст, который уже умеет причинять боль — и которому осталось научиться не гордиться количеством нанесённых ран.