Рецензия на повесть «Свидетели Апокалипсиса»

Внимание, спойлеры + текст не для слабонервных!

Открываешь эту повесть и сразу оказываешься в мясорубке. 

Автор не тратит время на раскачку: первая сцена бьёт под дых. Фельдшер Павел Лыков приходит в себя в коридоре, залитом кровью, среди санитаров с безумными глазами и раненых, у которых не хватает конечностей. Он не помнит, как сюда попал, не понимает, что происходит, и это неведение — отличный крючок. Мы вместе с ним пытаемся сложить пазл из криков, выстрелов, цементной пыли и железного скрежета за окном. 

Да, мир рухнул, но не в голливудском смысле, а по-настоящему вязко, тошнотно и беспросветно. Тут нет героев с бензопилами, есть только перепуганные люди в белых халатах, деревянные решётки на окнах и твари, которых называют саранчой. И это первое, чем текст цепляет: достоверность ужаса. Автор работает с телесностью как никто другой. Даже кровь тут не просто "течёт" — она выдавливается из-под ремня на живот, впитывается в матрасы с вязким хлюпаньем и засыхает коростами на перчатках.

Лыков пытается делать свою работу: накладывать жгуты, искать ампулы, но новокаин не действует, люди не теряют сознание даже при оторванных ногах, а смерть не приносит облегчения — трупы не разлагаются, а рассыпаются в прах. 

Автор ломает привычную физиологию, чтобы подчеркнуть ненормальность происходящего. 

Читатель вместе с Лыковым задаёт вопрос «почему», а в ответ получает от в морду санитара и лаконичное: вопросы — это лишнее. Здесь нельзя спрашивать, можно только делать. И в этом, пожалуй, главная этическая загадка текста. Что важнее — понять причины или попытаться облегчать страдания, даже если они бесконечны?.. 

Профессор медицины, не видевший живых больных двадцать лет, копается в кишках потому, что иначе ему не выдержать взгляда сверху. Санитар, похожий на потаскуна при больнице, организует оборону и кричит: Бог хочет не молитв, а действия. «Чтобы все вместе, сообща. Царство Божие. Только так его можно построить — все вместе и друг для друга, а не каждый за себя». Это сильный ход: автор отказывается от дешёвого противопоставления веры и безверия, предлагая вместо этого спор о том, что именно угодно Творцу.

Структура повести необычна. Восемь глав, названных звёздочками и фразами вроде «Кто достоин снять печати сии?», задают библейский ритм. И эти отсылки не декоративны. Постепенно выясняется, что перед нами попытка осмыслить Судный день как процесс, лишённый пафоса. Тут нет труб небесных и ангелов с мечами. Зато есть серое бетонное ущелье, полчища саранчи, намертво запертые ворота и люди, которые молятся в углах, пока их рвут на части. Один из персонажей, интеллигентный бородач с откушенным подбородком, пытается объяснить Лыкову, что он материалист и разбирается в радиосвязи, но эфир пуст. Нет никакого фона, никаких помех — только свинцовое одеяло. Это точный штрих: космос молчит, божественное вмешательство выглядит как отключение всех законов физики, включая сон и боль. Человек лишается последних убежищ сознания. И в этом мраке единственное, что остаётся, — терпение. Слово это, кстати, повторяется как мантра. Терпение и действие, даже если оно бесполезно.

Главная находка повести — персонажи второго плана, которые выходят на первый. Санитар с его грубой, почти животной верой в коллективный труд. Профессор, который обваривает руки в кипятке, потому что это единственная доступная дезинфекция. Молодой парень в камуфляже, считающий патроны и уже ни во что не верящий. И Круглоголовый — безликий, в рванье, с двумя пистолетами и мешком за плечами. Он говорит загадками, но именно он оказывается единственным, кто понимает правила игры. Особенно хороша его сцена в подвале, где он вспоминает зимний город, новогодние сугробы и разговор с невидимым собеседником. Этот сон наяву — один из самых сильных эпизодов. Он не объясняет происходящее, но создаёт объёмную тоску по нормальной жизни, которая делает весь кошмар ещё более осязаемым. Лыков же остаётся просто фельдшером, растерянным, трусливым, блюющим от вида ран. Его эволюция — от попыток спасти всех до осознания собственного бессилия — прописана честно. Он не становится героем, а просто продолжает переставлять ноги. И финал, где Круглоголовый произносит «случилось так, что и мне оказалось нечем поклясться», оставляет вместо катарсиса щемящее чувство: даже тот, кто знает больше других, не может дать гарантий.

Из шероховатостей, которые заметны при внимательном чтении, — местами чрезмерная плотность описаний. Автор настолько любит свои метафоры (лампа мечется, как цепная псина; солнце похоже на кляксу с хвостатыми брызгами), что иногда текст начинает задыхаться. Особенно это заметно в сценах паники и бегства, где хотелось бы более рваного, прерывистого ритма, а вместо этого получаешь многосоставные предложения с двумя-тремя сравнениями в каждом. Вторая шероховатость — философские монологи ближе к финалу. Они важны по смыслу, но их подача слишком прямая, почти лекционная, что выбивает из вязкой и чувственной атмосферы основного повествования. 

Идеи же о природе творца, о том, что наука — та же религия, а эгоцентризм человека неистребим, были бы сильнее, если бы прорастали из действия, а не вкладывались в уста персонажа на полстраницы. 

Наконец, некоторые читатели могут споткнуться об избыточную жестокость. Здесь действительно много страдающих тел, распоротых животов, обрубков и хруста костей. Но, с другой стороны, эта жестокость не ради эпатажа, а ради того, чтобы показать: в этом мире боль не ведёт к просветлению. Она просто есть. Бесконечная, бессмысленная, длящаяся.

Особое удовольствие — язык. Автор работает с русской прозой на высоком уровне, без штампов, с живыми, неожиданными образами. Штукатурка вышелушивается до лоснящегося блеска, град сыплет как шрапнель, а у раненого подбородок похож на половинку кирпича. Эти детали создают тактильную, почти болезненную близость к происходящему. И ещё один сильный ход — эпизод, где Лыков бредёт по коридорам, завешанным паутиной, и паутина начинает говорить. Это уже чистый сюрреализм, переход от хоррора к чему-то мистическому, что нельзя объяснить, но можно почувствовать.

Чего повести не хватает для абсолютного попадания в десятку?.. Чуть более чёткой драматургической дуги для Лыкова. Его мотивация остаётся слишком реактивной — он всё время отвечает на внешние стимулы, но редко принимает решения сам. И финальный выбор (остаться и строить новое царство или пытаться уйти) разворачивается слишком быстро, не успевая набрать эмоциональный вес. Но это, возможно, вопрос жанра: перед нами не психологическая драма, а визионерский хоррор с элементами притчи.

В итоге «Свидетели Апокалипсиса» — это случай, когда хтонический ужас не скатывается в чернуху ради чернухи, а обретает форму жёсткой притчи о том, что даже в конце света ты остаёшься наедине с вечными вопросами. 

Для поклонников плотной, атмосферной прозы в духе Кормака Маккарти и раннего Пелевина (вспоминается «Омон Ра» с его едкой чернушностью) — вещь очень достойная. Для тех же, кто ищет лёгкое чтиво и хэппи-энды, — лучше проходить мимо.

Спасибо!