Рецензия на повесть «Живое имя»
Ассоль, которая осталась
Казалось бы, очередное фольклорное фэнтези в деревенском антураже, какого в последнее время производится очень много. Однако продолжая читать эту маленькую повесть, начинаешь понимать, что дело не только и не столько в фольклоре. Хотя, конечно, начало вполне традиционное: в Русальную неделю девушка Устинья…
Вообще-то, все зовут её Юста. Живёт она на самом краю села с тёткой Маланкой (вероятно, настоящей матерью, «нашедшей её в капусте»). Да и сама Юста существует как бы с краю общества — и она сама, и односельчане ощущают какую-то её чуждость:
«И так у Юсты повелось с детства: всё в ней было неправильное, всё не как у людей».
Не знаю, думали ли авторы, когда писали повесть, о феерии Александра Грина «Алые паруса», но их главная героиня местами напоминает «корабельную Ассоль» — изгоя и мечтательницу. Я скептически отношусь к романтическому пафосу феерии, о чём уже писал. И если к Ассоль в конце концов приплывает вымечтанный ею Грэй под алыми парусами, то к Юсте приходит…
Сущность её таинственного «жениха» неопределённа. Русальная неделя уже по названию связана с русалками. В русском фольклоре, кажется, они только женского пола, а водные духи пола мужского зовутся водяными. Но авторы называют Марека (таково его имя) русалом, пусть так и будет. Он приходит к Юсте перед рассветом, когда можно «заглянуть в щелку между „там“ и „здесь“». Он говорит ей, что она не принадлежит миру, в котором живёт, что она из его мира, и зовёт её «домой».
А Юста и сама понимает, что они с «золотым женихом» одной крови — если так можно говорить о существах из иной реальности. Они «не такие»:
«Всё в нем было так, как должно было быть. Всё, не как у людей».
Собственно, она сама его и вызвала однажды, когда в тоске вздохнула: «Как же всё надоело… Домой хочется. Сил нет, как хочется. А где он? Знать бы…» Правильно: существа такого рода приходят лишь к тем людям, которые сами приглашают их… Несомненно, Марек принадлежит областям, которые в славянской мифологии называются навь, а значит, глубоко чужд и даже враждебен миру людей.
Впрочем, описание явлений русала до поры обходится без космических лавкратофских ужасов. Он даже и не тёмный, по крайней мере, Юста его таким не воспринимает: «весь светлый, словно и не касалось его никогда солнце». Просто иной приходит к иной. Конечно же, девушку тянет к нему и в его неведомый мир. Но что-то её удерживает в, казалось бы, опостылевшей яви. Может быть, молодой односельчанин Егор — простой парень без всяких потусторонних штучек, твёрдо стоящий обеими ногами на земле.
Он давно уже влюблён в Юсту, добивается её, несмотря на её смущающую многих «инаковость» — а может, как раз из-за неё. И девушке он не противен, но «золотой жених» всё больше заполняет её воображение. Однако если гриновская Ассоль сразу и всецело отдалась своей мечте, Юста испытывает сомнения и даже муки.
Эта внутренняя борьба в самой повести не показана — лишь её результаты. Может, это и правильно: в этом случае поворот не казался бы читателю таким резким и даже шокирующим.
Метания Юсты завершаются тем, что она спонтанно отдаётся Егору. Обширная, полная отчаянной страсти эротическая сцена составляет кульминацию повести. Но это не просто секс, а манифестация принадлежности этих двоих я реальному миру, яви, отторжение героиней наьвьих чар её хтонического «жениха». Здесь возникают величественно-тёмные космические мотивы столкновения полярных областей мироздания:
«И Егор просто перестал существовать как огромное тело, сейчас он превратился в горячую комету, проникающую в самую гущу мира, в энергию, в солнечное, в раскаленное и пульсирующее. Но в этой вселенной не было времени, и нечем было измерить движение, зато была ярость, и бешеная страсть, и ледяной холод, не отступающий с горизонта, и снова кипящие недра звезды, затягивающие все глубже и глубже с каждым новым толчком, начинающие испарять его, превращать в белую струю неистового пламени».
Но «жених» из нави намерен забрать «невесту» до конца Русальной недели, и он приходит. Несмотря на то, что произошло между ней и Егором, Юста всё ещё пребывает под влиянием Марека. Её смятение символизирует грянувшая страшная гроза — хоть этот образ придуман и не Булгаковым, после «Мастера и Маргариты» он стал устойчивым тропом русской прозы:
«После обеда пришла наконец гроза. Настоящая, с тяжелыми темными тучами и таким громом, что дрожал даже пол. Березы гнулись под ветром, яблони облетали, и белая пелена лепестков ложилась, прибитая дождем, в только-только начавшую размокать землю. Гроза была страшной. Светлой, словно весь мир светился изнутри, не приносящей прохлады, и никак не утихающей».
Сцена появления после грозы Марека теперь отдаёт той самой лавкратофской жутью:
«На землю пролился закат. Красный-красный. Неправильный и невероятный. И вслед за ним, озаренный этим невозможным светом, сам подобный его сиянию, умноженному каплями дождя, к дому Юстины вышел он, её золотой жених».
Воля Юсты вновь колеблется. Она выходит к существу в неведомо как оказавшейся на ней крестильной рубахе — очевидно, это подчёркивает то, что она «перекрещивается во тьму». Отсюда же, наверное, и скрытая цитата из «Песни Песней», которой встречает её Марек:
«…Оставайся, сердце, с нами, быть тебе женой, быть тебе сестрой…» («Пленила ты сердце мое, сестра моя, невеста!» Песн. 4:9).
Он почти победил. Но в последний момент появляется Егор и яростно борется за любимую. Наступает понимание значения его имени: Егор — Георгий. Победоносец. Одинокий рыцарь, сражающийся с непобедимым драконом зла. Силы фатально не равны:
«То, что происходило, было куда более высокого порядка, чем все эти бунты маленькой, пусть и злой, человеческой песчинки на теле Земли. С равным успехом он мог злиться на ураган, который уносил бы крышу его дома. На ливень, от которого поднимается со страшной неотвратимостью вода в нижней промоине, и поздно, поздно и не успеть теперь строить дамбы, заливать бетонные заборы, укреплять ворота… Поздно, потому что темная вода уже заполоняет двор и подходит к порогу…»
Но девиз любого рыцаря: «Делай что должен, и будь что будет». Поединок передан через аллергическую картинку боя земли и воды. Опять чудится скрытая полемика с Лавкрафтом, у которого монстры из водяных пучин непобедимы и нет просвета в конце. Но здесь — есть:
«…На всякие слезы приходит утешение, и на всякие потоки найдется свое солнце, которое их высушит, и свой ветер, который их разнесет по небу, превращая в целебный и питательный дождь для новой жизни.
И это страшное и новое понимание скелета мироздания сделало Егора не сильным, оно сделало его нечеловечески, горько и спокойно мудрым».
Вновь ощущается отсылка к Святому Писанию, Откровению Иоанна Богослова: «И отрет Бог всякую слезу с очей их»… Вода не в силах преодолеть земную твердь, Егор одерживает верх, девушка освобождается от плена нави. До конца ли — тут финал открыт… Во всяком случае, Юста оказалась мудрее Ассоли — она осталась.
Несмотря на свою компактность, «Живое имя» — настоящая повесть со всеми её формальными признаками. Причём очень хорошо написанная. Чего стоят только ядрёные, чувственные метафоры:
«…Горячий омут поцелуя в лицо, эти губы, тонкие, но словно красного перца поели — такие они были жгучие».
«…Тоненькая и крепкая, как старинная серебряная вилка с узорами на ручке».
Хотя порой авторов заносит с вычурностью, и получается нечто витиеватое и не слишком благозвучное:
«На мгновение ему показалось, что здесь, вопреки солнечному воздуху, парит какое-то одеяло совсем из других запахов и колкостей по коже…»
«И под этой струей невероятной дугой изогнулась назад и его вселенная, издав непредставимо синий и сочный крик… и рухнула, сдавшись и растеряв остатки сознания».
Ещё из-за сжатости повествования не слишком понятны некоторые моменты. Например, как сказано, так и не прояснена до конца сущность Марека. И, кстати, почему он вообще носит это имя? Если имя Егора ассоциируется с Георгием Победоносцем, а Устиньи — со святой Иустиной, боровшейся с дьявольским наваждением, то символизм имени русала тоже напрашивается. Может быть, это мужской вариант имени Мара, потустороннего морока?.. Ещё флешбэк с историей тётки-матери ГГ Маланки, хоть и не бесполезен для сюжета, может показаться заплаткой на тексте. Но, несмотря на всё это, повесть воспринимается очень цельно и подчиняется чёткой идее, сильно выраженной художественными средствами.
Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение.