Рецензия на повесть «Девятый вал»

Доминик Сантуров предпочитает первым пошутить о смерти, пока она не успела пошутить о нём. Петербургский режиссёр, язвительный и не особенно удобный в быту, он любит кладбища, рок-музыку и обладает умением держать лицо. За этой эффектной маской скрываются — Кировабад, бегство, детский дом, тяжёлый отец и жизнь, давно превращённая во внутренний спектакль. Потом на обычном медосмотре у него обнаруживают хронический миелоидный лейкоз, и режиссура перестаёт слушаться постановщика. Иронично. 

Тут легко было скатиться в историю о болезни, которая учит ценить каждый рассвет. Автор, к счастью, обходится без духовной грамоты. Доминик не становится кротким и благодарным. Он злится, язвит, боится, не скрывает тщеславия и порой действует на нервы даже самому себе. Смерть, прежде бывшая частью его эстетики, приходит без грима и не интересуется мнением режиссёра.

Точнее всего прописано прошлое Доминика. Оно живёт не в перечне травм, а в вещах и поступках: цветном телевизоре, манной каше, табуретке в детдоме, разговоре с бабушкой. Поэтому детство не остаётся отдельной биографической вставкой, оно всё время проступает во взрослом Доминике.

Из персонажей, мне особенно запомнился Теодор. Он не произносит спасительных речей и не пытается срочно починить сломанного ребёнка из детского дома, а просто остаётся рядом и постепенно становится отцом. Эта линия развивается спокойно, без лишнего нажима, и потому работает сильнее многих сцен, где эмоцию проговаривают.

Театральная линия продолжает тот же разговор. Постановка «Гикора» здесь вовсе не украшение сюжета. История мальчика, которого не уберегли взрослые, слишком многое напоминает Доминику о нём самом. Работая с юным Арменом, он словно пытается задним числом защитить себя прежнего. Иногда мне хотелось, чтобы некоторые сцены заканчивались чуть раньше: нужная эмоция уже возникла и вполне могла остаться без дополнительного пояснения. Но сама линия от этого слабее не становится. Отлично.

А вот Арина, убедила меня чуть меньше остальных. Она умна, красива, самостоятельна, боксирует, спасает животных и блестяще лечит. На фоне Доминика, в котором так много неудобного и противоречивого, она временами кажется слишком хорошо собранной именно под его историю. Интермеццо добавляют ей прошлое и собственную боль, но мне всё равно хотелось бы немного чаще видеть Арину отдельно от Доминика — просто как человека со своей жизнью, а не только как женщину и врача рядом с ним.

Отдельно я споткнулся о роман врача с действующим пациентом. Не потому, что такая линия обязательно требует нравоучительного разбора и выдержек из кодекса, — как раз нет. Мне скорее не хватило нескольких моментов неловкости или сомнения, которые дали бы почувствовать цену пересечения этой границы. Герои довольно быстро принимают свои отношения, а ситуация сама по себе располагает к большему внутреннему сопротивлению. Пара коротких сцен здесь, на мой вкус, только добавила бы линии убедительности.

Ближе к финалу ритм для меня немного просел. Анализы, ожидание результатов, тревога, разговор с Ариной, короткая надежда — болезнь закономерно возвращает героев к одним и тем же страхам. В жизни именно так, наверное, всё и ощущается: долго и мучительно однообразно. В повести же некоторые из этих эпизодов мне хотелось бы собрать чуть плотнее, просто потому, что к этому времени героев уже хорошо знаешь и понимаешь их состояние с полуслова.

Развязка получилась к Доминику весьма щедрой. После всего пережитого спорить с его правом на счастье совершенно не хочется: ремиссия, любовь, семья, дочь, успех спектакля заслуженно дают читателю выдохнуть вместе с ним. Мне, пожалуй, хватило бы чуть меньшего количества подарков сразу — что-то можно было оставить за краем страницы и дать нам додумать самим. Но это уже вопрос того, насколько светлым хочется увидеть берег после девятого вала.

Вообще у текста есть привычка иногда задерживаться на уже состоявшейся эмоции. Мне кажется, этой прозе вполне можно доверять больше, так как сильные её места выдерживают недосказанность.

Доминик не всегда приятен, зато почти всегда живой. За ним интересно следить и в театре, и в больнице, и в тех сценах, где он сам себе хуже любого диагноза. Повесть местами показалась мне многословной и очень щедрой к герою в финале, но Доминик, Теодор и вся история с «Гикором» после чтения не выветриваются.