Рецензия на повесть «Тотошка (постапокалиптическая сказка для детей старшего, среднего и пожилого возраста)»

В рамках марафона Читатель-автор. Возможны спойлеры.

Эта книга своей оболочкой — жанры, теги, обложка, вот это всё — успешно маскируется подо что-то совсем иное: видимо, чтобы те, кому она могла бы понравиться, скользили по ней взглядом и проходили мимо. В принципе, что боевую, что героическую фантастику на неё можно натянуть — хотя я бы сказала, что киберпанк тут ближе. Но это в целом не столь важно, потому что и первое, и второе, и третье здесь очень условны, всё больше для декораций — которые знают, что они декорации.

По сути же своей — подзаголовок не врёт — это сказка. Покорёженная, искажённая, разъедающаяся в кислоте войны сказка. Какой войны? Да никакой конкретно, войны вообще. Наверно, в этот раз ядерной. А так каждый может подставить по собственному разумению.

— Да мать вашу так! — продолжала орать Эль. — Что тут вообще происходит?! Какой, к чертям собачьим, Гудвин и какие ведьмы?! И кто я тогда по-вашему — девочка Элли?! А вы оба — Страшило и Железный Дровосек, так что ли?! Да мать-перемать!!! Ну и где же тогда мой Тотошка и где Трусливый Лев? И где эти грёбаные серебряные туфельки, которые должны быть на мне? Почему я до сих пор в своих армейских говномесах?!

Штурмовик спецназа Эль-И в компании урода-мутанта, боевого дрона и незадачливого солдата должна дойти до Изумрудного города и встретиться с каким-то Гудвином. Звучит как смешнявая пародия, есть такое? Но это не она. Хотя, безусловно, фанфик-ретеллинг — и очень хороший, заявляю как человек, некогда фанатевший по волковскому шестикнижию и тусовавшийся в соответствующем фандоме. «Волшебник Изумрудного города» здесь не просто для всем знакомой сюжетной канвы, которую не попользовал только ленивый, нет, это действительно та самая сказка. Была. До того как что-то случилось с ней, а может, со всем миром.

Лёгкий тёплый ветерок колышет зелёные волны ароматных трав, шумят недалеко кроны деревьев. На душе хорошо и спокойно, а губы сами собой складываются в улыбку. Даже не хочется вставать. Трава такая мягкая, небо красивое, порхают бабочки, стрекочут кузнечики, где-то вдалеке перекликаются лесные и полевые птички.

Или:

— Вы ошиблись, я вовсе не волшебница! И вообще-то я Штурмовик Эль-И 4522861, но в этом мире меня зовут Элли, и иду я к Гудвину, правителю Изумрудного Города. Скажите мне, пожалуйста, я ведь правильно иду?

Или:

Она заснула сразу, а Железный Дровосек, Страшило и Трусливый Лев остались на берегу и тихо беседовали, глядя на звёздное небо.

Ну, как тут не узнать отзвук оригинала?

И таких вот перекличек разной степени очевидности здесь полно, причём не только с, собственно, «Волшебником», но и с другими книгами цикла, и с Баумом, и с кино по мотивам: «Гудвином» 2013 года, старой экранизацией с Джуди Гарленд, чуть ли не с кукольным мультиком. При этом задействованы в том числе далеко не самые «попсовые» элементы, которые и не в любое-то переложение попадают — вроде грозы перед наводнением или четвертой из личин Гудвина. Эпизодически проскальзывают и другие сказки (народные и авторские, вроде Мюнхаузена, Пиноккио и обеих Алис), и старые песни с фильмами («Иван Васильевич», да?), и я даже уверена, что не во все отсылки врубилась. Тем более что некоторые из них довольно изобретательно выкручены, как неопознаваемый поначалу Убивающий домик (тут, с запозданием словив инсайт, можно только поаплодировать).

И вот среди этих-то с детства узнаваемых мест и лиц, среди знакомых образов, иногда их подменяя, иногда ими подменяясь, иногда сливаясь с ними в неразличимое целое, происходят действительно страшные вещи. Да, приём не новый и много кем на разные лады использовавшийся, но, если всё сделать как надо, по-прежнему действенный. А здесь именно что как надо: автор словно бы естественно, без особых усилий проходит по тонкой грани — между смакованием чернухи ради чернухи и излишней слезливой сентиментальностью, хотя и в то, и в другое впасть было очень легко. Самые мрачные моменты, иногда в последний миг, отодвинуты куда-то «за кадр», но всё равно прекрасно видны между строк, и это действует сильнее, чем если бы кто-то взялся расписывать их во всех подробностях. Так же работает сдержанный, не пытающийся насильно выдавить эмоции стиль, а если кто из персонажей порой не выдерживает и срывается на крик души — ну… это выглядит искренне.

Собственно, искренность «Тотошки» и подкупает прежде всего. Даже не хочется особо ни к чему придираться. Да, наверно, некоторые сюжетные линии слегка подвисают в воздухе и можно было бы тщательнее увязать их с остальными, но это была бы уже совсем другая история и впечатление она производила бы другое. Тут надо сказать, что у книги весьма любопытная структура: при совсем небольшом (чуть больше двух алок) объёме, она в чём-то напоминает не единую повесть, а ворох маленьких зарисовок, пытающихся с разных сторон, в разных стилях затронуть одно и то же. И хотя большинство из них объединены одним вектором — дорогой в тот самый Изумрудный город — мы как будто то и дело смотрим на эту дорогу через разные объективы: с линзами разных цветов, разной степени загрязнённости, с разным размытием и искажением. Иногда от основной линии отлетают отдельные точки, и тогда можно заглянуть в чьи-нибудь воспоминания, настоящие или нет, а иногда и вовсе вылететь на миг на чьи-то другие дороги, не всегда понятно как пересекающиеся с той самой. Всё это не то чтобы строго упорядоченно, скорее хаотично и словно по наитию, но я бы не сказала, что это недостаток — наоборот, придаёт живой спонтанности. Ну, знаете, как некоторым идёт не приглаживать волосы, а оставить слегка непричёсанными. Не знаю, разве что главы про ТРК Ринако и радио «Планета» обрываются слишком на полуслове, да глава с «детьми сливы» — очень красивая и тревожная, отчётливо напоминающая вступление к «Волшебнику», где Элли разговаривает с матерью — оставляет всё же много вопросов. Была бы там девочка, как везде, было бы понятно, а мальчик несколько сбивает с толку (разве что это отсылка к Типу aka Озме). Ну, и столь подробное описание архитектуры Изумрудного города несколько внезапно и от некоторого сокращения как будто ничего бы не потеряло. Хотя… может, здесь тоже отсылка на что-то, что я не считала.

Вот что хотелось бы всё же чуть-чуть причесать — сам текст, чисто технически. Плавающее от третьего к первому лицо в принципе не мешает, даже наоборот, придаёт изюминку, нарочито размывая фокус, а вот скачки с настоящего на прошедшее иногда всё-таки слишком резкие. Ну, и подчистить бы на уровне опечаток и шероховатостей вроде «Ночь выдалась тихая, с тёплым лёгким ветерком. Тихонько шумели кроны деревьев», «за которыми виднелись остатки огромных зданий нелепой формы — видимо, остатки разрушенного города» или «сполохи уже приблизились совсем близко». Встречаются и мелкие ляпы вроде топора, который в сцене знакомства с Дровосеком то у него в руках, то «под сосной лежит», или невесть откуда взявшегося второго автомата («Лев и Страшило вскинули автоматы, встав спиной к спине»). Последние, впрочем, можно списать на местные глюки вроде тех, что бывают во сне.

Да, потому что ещё это похоже именно на череду грёз, плавно перетекающих друг в друга сновидений. И книга, в общем-то, не скрывает, что примерно так и есть. Как будто человек, пытаясь выбраться из кошмара наяву — где война, видимо, уже не закончится, пожирая и участников со всех сторон, и как обычно тех, кто оказался не там и не вовремя, а за окном падает чёрный радиоактивный снег — отползает в хорошо ему знакомое и безопасное укрытие: в детскую сказку, во что-то, что нравилось давным-давно, когда всего этого ещё не было (потому здесь и столько отсылок, они тут не просто «по приколу»). Да, главная героиня — не совсем человек, она боевой киборг с тёртой-перетёртой памятью, изначально создававшийся под эту реальность и под конкретные задачи, ничего другого она не знала или не помнит. Но ведь киборг — гибрид, какой-то процент человека в нём есть в любом случае. Можно подумать, мимолётная, слабая жалость к издыхающему «киноиду» пробудила нечто нехарактерное, или просто при перезагрузке что-то пошло криво и выдало баг — такой вот странный, слишком человеческий сон. Но спрятаться не удаётся и в нём, потому что реальность уже никуда не денется — даже из спящего сознания, а значит, сказка тоже оказывается поражена, отравлена ею. Знакомые формы плывут в ядовитом тумане, обретая настораживающий, какой-то неправильный облик. Иногда сквозь них просвечивает другое, несказочное, будто грезящий на мгновенье почти очнулся, чтобы вместо уродливой головы дракона разглядеть турболёт-истребитель, и сразу же погрузился обратно в путаные тревожные видения. Порой же, совсем изредка, у него выходит провалиться ещё глубже — в сон внутри сна, в другую, может быть, нетронутую порчей реальность, из которой вскорости снова что-то вырвет обратно. Так же, как декорации, «плывут» в переменчивой дымке и спутники главной героини, «плывёт» и она сама, потерявшись где-то между киборгом Эль-И и девочкой Элли, обращаясь по временам промежуточным, неопределившимся «Эли» — уже не одно, ещё не другое.

Если что, я не утверждаю, что автор именно это имел в виду. Но примерно так я это увидела в процессе чтения. А ещё, пожалуй, это история о всеобщем одиночестве.

Небо было чистое и усыпанное звёздами. Звёзды всем кажутся такими милыми, — подумал Дровосек, — но это не правда. Они хоть и красивые, но холодные и безразличные. Злые и бессердечные эти звёзды. Им на всё наплевать, им всё равно.

О потере и потерянности, о поисках наугад: себя, которого больше нет, дружбы, которой скоро не станет, дома, которого никогда не было. Мира, где всё совсем по-другому, легко и почти безоблачно — даже если мир этот только «самый несбыточный сон, самый сладкий, самый короткий» (с) «Колыбельная для Солнца» — да, Flёur тут тоже есть. Как и само Солнце во всех вариантах и ипостасях (700 тысяч километров — это же его радиус, верно?) Я бы сказала, оно тут на правах основного мотива.

И когда почти в самом финале эти миры практически сходятся воедино, когда мы чётко видим обеих одновременно — Элли и Эль-И — выбирать из двух предстоит уже не героине, а самому читателю: ведь героиня, чего бы и кому это ни стоило, для себя определилась. А выбрать действительно трудно, потому что за страницей сказки, на которой невинная девочка наконец находит и окликает свою собачку, не получается развидеть и настоящую картину — где нет сказки, нет никаких невинных девочек, да и вообще никого невинного. Как нет и победителей.

(Кстати, только при перечитывании заметила:

Оно перескочило через частокол сзади избушки и теперь придвигалось не спеша. Оно действительно было огромно. Оно было вровень с коньком крыши.

vs

Оно было огромно, как брюхо кита, и оно было серое и непонятное. Оно было неживое, но осмысленное и двигалось к земле.

Даже если это случайно и не планировалось, случайность на удивление говорящая).

…А может быть, всё было наоборот? Недаром же так настойчиво, то тут, то там, порхает бабочка-лимонница («должна садиться на лимон, она лимоны любит»). Мне кажется, это тоже отсылка — на ту, другую бабочку, которой приснилось, что она Чжуан-цзы.

P. S. Обычно не вставляю в рецензии картинки, но тут прямо всплыло в голове:

*было скачано из сети много лет назад, автора найти не удалось