Рецензия на роман «Песни из трещин. Часть 1. Плетения»

«Морковку крупно или мелко?»

О романе надо написать целое развёрнутое эссе, по крайней мере, несколько рецензий, в каждой из которых заняться какой-то одной нитью из плотного ковра. Как и всякий настоящий роман, «Песни» не укладываются в прокрустово ложе одной теме. И не покроются одной рецензией. Финала пока нет, история не завершена, подбивать итог рано. Так что просто накидаю неструктурированно несколько хаотичных заметок на полях о том, что для меня всплыло на самую поверхность на утро после дочитывания. Возможно, эти впечатления ужасно далеки от того, что автор хоть каким-то боком подразумевал.

Из аннотации складывается впечатление, что главное топливо магии отмены — горе. Но потом начинаешь думать, что, пожалуй, скорее его производное, вина. Горе — отличный изоляционный материал. Оно простилает прослойку между близкими. Оно  превращает мир вокруг в выжженную пустыню. И ещё работает как стрелка на железнодорожных путях, разводя  следующих одним/параллельным курсом всё дальше друг от друга.

Потеря брата — ужасно. Больно, тоскливо. Но хуже то, что начинаешь искать причины. И если их нет, или если они не такие, какие готов принять, то смотришь на себя в зеркало ведьмы и думаешь: «Это я?» Раск регулярно повторяет Стайке: не всё вертится вокруг тебя. Сам, однако, тоже себя помещает в позицию первопричины всякого зла.

Механизм отстранения работает на топливе напрочь впаянной в человека эгоцентричности. Каждый из нас центр своей вселенной, и это не плохо, это единственный способ существовать здоровым, из этого центра прокладываются пути вовне. Но в момент, когда произошло глобальное обрушение, а естественная жажда причинно-следственных связей оказывается неутолённой, эгоцентризм уже как аутоимунное заболевание. Для атаки на себя нет причин, но это логика внешняя знает, а логика подсознательная твердит: все остальные причины уже отброшены, остался только ты. 

Если повезёт, можно обвинить бога или преступника. Обычно преступник оказывается сообщником и мелким подмастерьем бога, потому что ну не может кто-то застрелить другого или подвернуться на своей машине на пути мотоцикла без попущения свыше. В этом сценарии есть хороший клапан для стравливания пара — ненависть и месть. Выматывающий способ, но энергия идёт вовне. Личность сохраняется. Она утверждает: «Я ценна, а ты (бог/стрелявший/водитель) посмел меня ранить, не признать мою ценность. Я постою за себя и буду сражаться с тобой, потому что со мной так нельзя». 

Обоих героев горе застигает в тот момент, когда они уязвимы в силу возраста. Становление личности как таковое ещё не завершено. Подставить им сейчас обоим подножку ничего не стоит. И они перетягивают на себя ответственность. Горе заставляет их сомневаться в том, что они непричастны, а главное — что они ценны достаточно, чтобы остаться рядом с близкими и вообще рядом с людьми. Чувство вины заставляет Стайку лепетать «извини» чаще, чем делать вдох. Раск это слово выпускает из себя редко, но само его существование это одно сплошное «простите, что я уродую собой этот мир». 

«Если бы только можно было ничего не чувствовать. Превратиться в холодный камень, избавиться от всех эмоций — и особенно от страха. Горячего, унизительного, не поддающегося контролю, делающего его, Раска, таким слабым и жалким. Он ненавидел себя за страх».

Однако механизмы стирания у героев имеют отличия. И тогда начинаешь задумываться: кажется, не всегда стартует сомнение с сильного горя и раскручивается виной. Если дело в уязвимости?.. У Раска раскол реальности происходит раньше личного горя, в точке обычной неуверенности. И так-то — атака на его ценность и идентичность пустяковая. Но момент очень трепетный. Первое чувство. Эмоции на пике «я». Инициация практически, после которой ты уже другая личность. И кто-то под руку вдруг тебе говорит, что твои чувства и реакции — провал, они смешны и недостойны. Ты недостоин. В стычке с Солнышем происходит примерно то же самое: сокровенное стыдно признать, нужно делать шаг в новую смелость, нужно раскрыть себя, это страшно, да и вообще непонятно, а нужно ли. Раск вытесняет тех, кто заставляет сомневаться в себе или ощущать чувство вины. Стайка вытесняет саму себя. И потом у них первое вытеснение тащит за собой остальное, нарастающее как снежный ком. Что тоже логично, усвоенный сценарий защиты очень хорошо закрепляется.

«Он вдруг почувствовал обиду. Злость даже: отец и не попытался его услышать. Не вдумался, не попробовал разузнать больше, а потом вообще перевел разговор на себя. Столько болтовни от них с мамой, с самого детства: "мы семья", "мы решаем проблемы вместе", "ты можешь нам все рассказать" — и вот она, настоящая проблема, а он… они… Все эти россказни о доверии, понимании, любви — пустой звук…»

Ещё одно сквозящее через всю историю — молчание. Изоляция.

Горе можно прожить и выговорить. И не только горе, но и страх, неуверенность, потерянность. Тяжело, но можно и нужно. Хуже, когда оно оказывается утаенным. Внутри образуется трещина, в которую вытекает, и достаточно быстро, тепло и способность коннекта с другими людьми. Сверху нарастает кожура, делающая коммуникацию всё более трудной/невозможной. Человек социальное существо. Кто ты, вне контакта с другим? Нужен ли ты, если у тебя вдруг выключилась способность к контакту? Был ли ты вообще? Оба ведущих героя думают о том, что надо бы открыть рот и произнести слова, которые не просто разряжают молчание, а выражают то, что они в действительности пережёвывают внутри себя. Но наружу выходит чаще всего защита, или уклонение, или осторожное прощупывание. 

Персонажи (и не только главные) стабильно не говорят друг с другом. Они много врут или по крайней мере умалчивают. «Я хотел сказать, но потом подумал, застеснялся, испугался, решил, что не время, представил, что меня не поймут, был раздосадован неподходящим фоном, нарисовал себе картинку чужой реакции, мне станет стыдно, меня упекут в психушку, ей станет страшно, она будет плакать...» Воздержание от искренности кажется очень правильным: беречь близкого от лишней боли вроде бы милосердно, беречь себя от непонимания или обвинения вроде бы здоровый инстинкт самосохранения, но оно защёлкивает героев в капкан одиночества и всасывает в расширяющуюся воронку потерь. «А знают ли они меня, если я не говорю им всего? Есть ли я как "я" в их глазах, или у них перед глазами только иллюзия? Есть ли я вообще для них, а они в моей жизни, или они растворятся в тумане, как будто их никогда и не было? Стану ли я в итоге забытым призраком?»

Каждый из героев в своей линии романа обещает себе: «Вот завтра-то я найду момент, наконец наберусь смелости и скажу». А для момента внезапно оказывается слишком поздно. Повторяющаяся ошибка, из раза в раз. Герои отчаянно хотят говорить и отчаянно молчат. Несказанные слова — один из триггеров, присутствовавших в каждой из точек слома реальности. Во взаимодействии действительно есть точка невозврата. Не всегда снаружи понятно, где она на временной оси находится. Ты можешь с человеком гонять чаи и думать, что с ним всё хорошо, а наутро узнать, что он шагнул с крыши.  Это крайний пример, мелодраматичный. Обычно слом моста, по которому переходят из лета в январь, происходит не от большого взрыва, а от нескольких секунд молчания там, где должно было быть хотя бы неловкое слово. «Завтра» может не наступить. Даже если человек не шагнул с крыши, он мог за те секунды молчания шагнуть из твоей жизни. Отношения утекают в трещины. По его календарю время уже ушло.

Сцена разговора Раска с отцом очень показательная и с точки зрения столкновения эговселенных, и с точки зрения коммуникации. Важное скользит между будничными репликами о готовке, личное переплетается с отвлечёнными рассуждениями о мифе. «Опять перевёл разговор на себя! Как он мог не выслушать меня? Говорить нужно обо мне!» При этом отец-то и говорит о Раске и для Раска, но через призму собственного опыта. Очень важного опыта, который переводит экзистенциальный вопрос на язык наглядного примера. Абстракции работают для передачи знания «как каждому из нас стать собой и вырваться из ловушки» плохо. Для отца они уже имеют смысл, он все эти красивые истины из поэтических книг и фольклора  укладывал уже на лично пережитое. Для Раска не только они, но и более притянутые к земле истории из родительского прошлого слишком эфемерны и умозрительны. 

В своём осторожном взаимодействии Раск и Стайка начинают понемножку принимать антидот молчанию, и это вселяет надежду. Это всё равно как по капельке вливать противоядие в способность к отмене. 

«Сердце Сновидца поёт, как кит поёт в глубине океана, и всё, что слышит его, теряет память; падают имена с языков, растекаются лица, и заплаканные глаза открываются от кошмаров, где были мертвы и слепы…»

Изначально желание отменить — это не желание зла кому-то. Ну, чаще всего. Напротив. Оно просит о хорошем сценарии. Не обязательно напрямую о том, чтоб исчезли раздражающие тебя люди, а чтобы зазор между тем что есть, и тем, как хочется, оказался засыпан.

«Иногда хочется… уметь менять прошлое, — сказала Кана. — Как пятая.

— Я отменила бы болезнь бабушки, — сказала Кана. — И… вернула бы маму. А ты?..»

Штука в том, что реальность многосоставна. Когда убираешь один кирпичик, едет вся конструкция.  Равновесие лучшего и худшего оказывается сложной системой, которую не подкорректируешь одним штрихом. Что-то из режиссерской версии «Эффекта бабочки». Благой порыв не значит безоблачность. Что-то становится лучше, зато что-то и теряется. Плохое и саднящее «отменённое» ушло, но отдача приходит в виде утраты. Плюс пережитый опыт не так-то легко стереть для самого себя. Он впечатывается в личность, как бы ни поменялись обстоятельства вокруг. Пока у тебя есть одна версия непростой реальности, это тяжело. А если их две? Как справляться с обеими?

«Жизнь — череда дождей, память — горный туман в долинах. Неважно, что скрыто туманом, когда он — прозрачное золото, просвеченный солнцем, пронизанный светом… Текучий, изменчивый, горький, отравленный дымом костров…»

«Злокозненные и мерзкие колдуны эти питаются украденной жизнью, будто упыри какие кровью живых созданий…»

А есть ли единая реальность, или она сплетение разных версий от разных людей, где желания и страхи одного борются с желаниями и страхами другого? Может, твоё благо или несчастье есть, по сути, украденное колдовским способом, отменённое желаниями другого? Перетягивание каната реальности на себя всегда происходит за счёт желаний сновидцев или есть стоящая за их спинами сторонняя сила? Как много линий отмен на самом деле? Собака Ясков — «Каких-таких Ясков?» — и Грум… В какой-то момент начинаешь сомневаться: а кто запустил отмену присутствия Раска в жизни Каны? Он ведь вовсе не хотел её устранить из своей жизни, пожалуй, даже подсознательно. Она вслух мечтала сделать откат к лучшей версии своей жизни. Реальность для неё не поменялась согласно желаемому, но смена версий действительности произошла. Почему отец Раска смог нейтрализовать влияние своих тайных мыслей в отношении деда, а Раск нет?

А есть ещё тема коллективной и индивидуальной памяти. Существуешь ли ты вне воспоминаний и восприятия другого?А есть ещё тема мифа и его отображения в культуре и искусстве. Она проходит тонкой, но красной ниточкой, выныривая стежками упоминаний о целом кластере книг. Миф всплывает на поверхность то в детском спектакле, то в разговорах о преображении через произведение, то в песне из мультика. И, конечно, в фильме, где твоя личная реальность то ли запечатлена, то ли задана. Фильм, документирующий скрытый от тебя сценарий, — что-то очень знакомое, но почему-то в голову лезет только «Лост».

И, с точки зрения возможных объяснений шестерёнок магического механизма, есть история о прадеде Раска, первой жене этого прадеда, его неудачном восхождении, сны с ведьмой. 

«Дед говорил… слушай, тебе правда интересно? — неуверенно спросил Отан, почёсывая затылок. Я закивала. — Сам он говорил, что умер на горе. Вверх пошёл один человек, спустился другой. С этого всё и пошло.

— Всё?

— Мы. Наша семья. — Отан грустно усмехнулся. — Не сразу, и ценой… Но… да. Поэтому гора особенная. Поэтому.

Я помолчала. От Вранки и Ромашки я уже знала какие-то обрывки старой семейной истории: например, что Старый Лис развёлся с женой, и был жуткий скандал, потому что тогда почти не разводились, а первая жена его так и не простила

«И да, и нет… Гора — по своей самой высокой вершине. Вот она… Арне-Хану. Пик мертвецов.

— Что? — содрогнулась я.

Отан вдруг рассмеялся — открыто и весело, как никогда при мне не смеялся Раск.

— Так переводится! Народ, который живёт у её подножия, верил, что туда уходят души умерших. Живут у самого неба, ближе к свету, и смотрят на нас с вышины. Всего-то».

Символ Арне-Хану маячит над всем сюжетом, как реальный горный пик, подёрнутый туманом. Альпинисты мелькают везде. Книжка в руках у Стайки на турбазе. «Кана в трубке рассказывала о недавно прочитанной книжке — про крутого альпиниста, погнавшего на собачьей упряжке к Северному полюсу». Книги в доме семьи Раска полны рассказов о горах.

Всё это отдельные нити. Чтобы их сплести в догадку или хотя бы цельный гобелен, нужно сесть с текстом романа и карандашом и перечитать текст раз пять. Ну и дочитать второй том.

Нынешние 7х7  для меня стали самыми удачными, потому что мне досталось как раз то, что хотелось. «Песни... » я приметил ещё когда они только появились в списке, ужасно хотел его отхватить и не потерять при перетасовке. Ожидания оправдались с лихвой, это блистательно, большое спасибо :)