Рецензия на повесть «Люди через 10 веков или Что будет после коммунизма?»
Мой большой приятель и просто хороший человек Владимир Малый недавно опубликовал рецензию на произведение Осипа от 22 года "Начни говорить правду" и эта рецензия не оставила меня равнодушным. После чего я решил почитать что-нибудь из новенького у Осипа и с удивлением и радостью обнаружил что автор все ещё в процессе нахождения приемлемой формы для читателя и увидел произведение которое является явно прямым продолжением, но безусловно переработанным материалом по отношению к "Начни говорить правду"
И нет ничего приятнее, чем рассмотреть по сути одну и ту же концепцию, просто с разных сторон. Владимир дал свой ракурс, теперь позвольте и мне высказаться на эту же тему
Замысел текста Осипа Монгольштампа по-своему амбициозен: построить мост от марксистской экономической аксиомы к постиндустриальной, почти постчеловеческой утопии, где биологическое тело уступает место поэлементно замещенному носителю сознания, а общественная собственность на средства производства оборачивается тотальной управляемостью желаний и мотиваций. На этом пути автор не скупится на смелые метафоры — «Терра Удобия», «люди-машины», «идейцы» как этнографические экспонаты, — и это делает текст занятным чтением для того, кто ищет не столько строгой прогностики, сколько развернутой мировоззренческой фантазии. Проблема, однако, в том, что жанровая природа произведения двойственна: оно выдается за анализ неизбежных трендов, а на поверку оказывается апологией единственного сценария, который автор выбрал заранее и которому подчиняет все встреченные возражения.
Первое, что обращает на себя внимание при последовательном прочтении, — это не столько содержание предложенных тезисов, сколько метод их обоснования. Определив коммунизм как «демократию в экономике», автор далее делает этот тезис не рабочей гипотезой, а незыблемым фундаментом, от которого отталкивается любое умозаключение. Вся дальнейшая конструкция держится на этом единственном столпе: раз в экономике воцарилась демократия, значит, дефицит и конкуренция исчезают, а с ними — и все привычные противоречия, которые могли бы помешать переходу к машинизму. Но это именно волевое определение, а не доказательство. В серьезной футурологии такой ход был бы сочтен недостаточным уже на старте, поскольку он исключает саму возможность дискуссии о том, является ли демократия в управлении производством оптимальным или хотя бы устойчивым режимом в долгосрочной перспективе. Автор, однако, не просто избегает этой дискуссии — он ее аннигилирует, заменяя аналитику риторическим жестом.
Еще более показательным становится отношение автора к альтернативным сценариям развития. Их действительно существует множество, и перечисление их в рамках одного абзаца выглядело бы исчерпывающе: биотехнологическая цивилизация с программируемыми организмами и синтетической биологией, нейрокогнитивная ветвь с углубленным освоением измененных состояний сознания, экологическая модель «низких энергий», сетевая распределенная цивилизация без единого центра управления, наконец, космическая экспансия без обязательного отказа от биологической природы. Все эти направления не только обсуждаются в актуальной научной и философской литературе, но и имеют под собой реальные технологические заделы — от лабораторий Ginkgo Bioworks до исследований Neuralink и психоактивных веществ в терапии. Автор, однако, проходит мимо этого веера возможностей с поразительной легкостью, ограничиваясь либо глухим упоминанием, либо безапелляционным объявлением «некорректности» тех или иных моделей. Именно здесь возникает то самое ощущение прокрустова ложа, о котором справедливо говорит его оппонент Вадим в тексте: читателю не предлагается дерево сценариев с их сильными и слабыми сторонами, а навязывается одна ветка, объявленная единственно возможной. На дистанции в десять веков подобная уверенность выглядит не столько научной смелостью, сколько методологической наивностью.
Ключевой узел, вокруг которого завязывается основное напряжение текста, — это фигура «идейцев», биологических общин, оставленных машинами-кураторами в резервациях на полном содержании и с имитацией чудес. Здесь автор, как кажется, сам себе создает логическую ловушку, из которой не находит выхода. С одной стороны, он неоднократно подчеркивает, что ресурсы конечны и должны использоваться с максимальной эффективностью; более того, эффективность у него фактически отождествляется с нравственностью. С другой стороны, он описывает систему, которая тратит колоссальные мощности на поддержание миллиардов существ, не дающих обществу ничего, кроме эстетического удовлетворения для машин, и при этом сознательно лишает эти общины доступа к полноценному образованию и информации. Автор сам проговаривает, что среди идейцев периодически рождаются наиболее одаренные индивиды, которые «изредка приходят к мысли влиться в общество», — то есть внутри резерваций существует невостребованный когнитивный и генетический потенциал. Однако вместо того, чтобы сделать из этого вывод о неэффективности самой конструкции, автор объявляет такое положение дел нормой, фактически признавая, что цивилизация машин намеренно культивирует невежество в значительной части разумного населения ради собственного эстетического комфорта. Это противоречие не разрешается, а лишь маскируется риторикой о «детской наивности» и «добровольном выборе» идейцев. Но добровольность выбора в условиях, где вся информационная среда и система мотивации полностью контролируются, — это фикция самого высокого порядка, и автор, увы, не предлагает ни одного убедительного аргумента, который позволил бы считать этот выбор подлинным.
Не менее спорным выглядит и центральный тезис о поэлементном превращении человека в машину как о магистральном пути развития. Технически эта идея имеет под собой реальную базу в виде проектов по эмуляции целого мозга и картированию коннектомов, и в этом смысле автор находится в русле обсуждаемых направлений. Однако он принципиально отказывается рассматривать темные стороны этого перехода, настаивая на том, что бессмертие автоматически снимет все экзистенциальные проблемы, а скука или застой просто не возникнут благодаря встроенным модулям радости и альтруизма. Такая позиция вызывает серьезные сомнения, поскольку она игнорирует целый пласт философской и психологической литературы, посвященной выгоранию сознания, потере смыслов в условиях абсолютной безопасности и деспотизму стандартизированного счастья. Отказ обсуждать эти риски автор мотивирует тем, что они якобы «мрачные» и неконструктивные, но для прогностического текста такая самоцензура оборачивается серьезным дефектом: честный прогноз обязан рассматривать не только оптимистические, но и пессимистические ветви, иначе он превращается в пропаганду, а не в анализ.
Стилистически текст написан с заметным пафосом и избыточной эмоциональностью, что, вероятно, является сознательным авторским приемом, призванным удержать внимание широкой аудитории. Однако на дистанции в сто с лишним тысяч знаков постоянные возвраты к уже сказанному, самоцитирование и победоносные ответы оппоненту Вадиму начинают утомлять и создавать эффект замкнутого пространства, где автор спорит лишь с собственной тенью. Научный аппарат произведения крайне скуден — несколько упоминаний Гуревича, Лема и одного бразильского моделирования, которое немедленно объявляется некорректным, — и этого явно недостаточно для обоснования выводов, претендующих на универсальность. Формат диалога мог бы стать удачным решением, но в данном случае он работает как риторический щит: оппонент задает вопросы, на которые автор уже имеет готовые, всегда выигрышные ответы, что лишает дискуссию подлинной напряженности и исследовательского драматизма.
В итоге перед нами произведение, которое можно рекомендовать скорее как образец авторской мифологии, нежели как серьезный футурологический труд. Оно увлекает своей внутренней логикой и смелостью допущений, но трещит по швам там, где сталкивается с простыми вопросами о ресурсной эффективности, природе свободы и границах манипуляции сознанием. Оценка здесь неизбежно оказывается компромиссной: как художественная публицистика текст заслуживает внимания, как прогностическая модель — вызывает серьезные сомнения. Автор, безусловно, ухватывает некоторые реальные проблемы (мотивация в постиндустриальном мире, техническая возможность эмуляции мозга, вопрос о распределении активной и пассивной частей популяции), но его решение этих проблем остается на уровне заклинаний, а не доказательств. Именно это несоответствие между масштабом заявленной темы и ограниченностью инструментов ее осмысления делает рецензируемый текст одновременно и интересным, и разочаровывающим. Читатель, готовый воспринимать его как одну из возможных, но не единственных версий будущего, найдет здесь пищу для размышлений; тот же, кто ищет строгого анализа и сопоставления альтернатив, скорее всего, останется с чувством, что его провели по заранее размеченному маршруту, не позволив свернуть ни в одну из многочисленных развилок, которые реально существуют на карте завтрашнего дня.