Рецензия на сборник поэзии «Четыре строки Мирры Ницкой. Играю с мирами»

Есть сборники, в которых автор показывает читателю только готовый результат: стихотворение уже написано, рифмы стоят на своих местах, черновики спрятаны, сомнения убраны. «Четыре строки Мирры Ницкой. Играю с мирами» устроены иначе. Здесь нам разрешают войти в мастерскую, пока работа ещё идёт.

Мы видим картинку, которая дала импульс. Потом — четыре строки. Потом удивление самой Мирры: почему светлая фотография вдруг породила такую «депрессуху»? Затем чей-то комментарий, ответный стих, спор о пятой строке, урок рифмы, исправление собственного текста. И постепенно становится ясно: перед нами не столько обычный поэтический сборник, сколько дневник человека, который обнаруживает в себе поэта и с некоторым недоверием наблюдает, что же этот поэт теперь натворит.

Самое симпатичное здесь — отсутствие торжественной позы.

«Я поэт, зовусь я Цветик )))». Потом — «Из Цветиков в Цветаевы )))». Мирра заранее снимает с себя лавровый венок, чтобы он, не дай бог, не мешал видеть собственные ошибки. Она честно показывает ранний вариант, благодарит за подсказку, признаётся, что не заметила повтор, радуется удачной строке «как маленький ребёнок».

И именно поэтому к этим четырём строкам быстро начинаешь относиться серьёзнее, чем предлагает их игровая оболочка.

Первая миниатюра родилась из очень светлого изображения, но вместо радости в ней появились ночь, слёзы и невозможность перекричать чужую ненависть словами любви. Уже здесь проявляется важная черта авторского мышления: картинка для Мирры — не инструкция. Она не описывает то, что видит. Она спорит с увиденным.

Потом появляется кот, разбитая ваза и совершенно безупречное кошачье алиби: «Нет-нет, не я! То ветер, бриз!» Здесь четыре строки работают почти как маленький анекдот. А дальше начинается ещё интереснее: Сергей Бриз отвечает, Мирра отвечает Сергею, появляется стихотворная перепалка — и текст выходит за границы самого текста. Он начинает жить между людьми.

В «Волшебном ластике» игра вдруг снова становится тёмной. Человека можно не просто вычеркнуть из жизни — его хочется стереть «из ткани Вселенной». Но сильнее всего для меня звучит не само уничтожение, а демонстративное: «Мне легко! Без потерь, без последствий». Потому что именно в этой уверенности слышится сомнение. Когда действительно легко, обычно не приходится убеждать себя в отсутствии последствий.

«Здравствуй, Хэм» — ещё один шаг в сторону от лёгкой сетевой игры. Хемингуэй становится почти собеседником, а знаменитый колокол начинает звонить «по мне, тебе, по нём». Всего четыре строки — и частное ощущение неизбежности становится общим. Мне нравится, что Мирра не ставит классика на пьедестал, а фамильярно зовёт его «Хэмом». Литература здесь не музей. С ней можно разговаривать.

А потом — контрольная.

И это правильно.

Потому что жизнь устроена именно так: сегодня человек думает о смерти и Вселенной, а завтра обнаруживает, что Марь Иванна отобрала гаджеты и контрольная работа внезапно представляется событием страшнее конца света. Школьное четверостишие простое, гиперболическое, почти мемное — и очень живое.

Отдельно мне понравилась глава «Внеконкурсное». Не потому, что там всё идеально с точки зрения стихосложения. Наоборот: видно, как мысль ищет форму, как автор меняет вариант, убирает повтор, пробует назвать текст «Без исключений». Но именно здесь появляется серьёзная тема: внутри одного человека одновременно существуют свет и тень, любовь и ненависть, расчёт и бескорыстие, прекрасные и подлые порывы.

Это уже не просто игра с картинкой. Это попытка посмотреть внутрь себя без удобного разделения на «хорошее» и «плохое». И сказать читателю: не спеши судить — в тебе всё это тоже есть.

Очень показателен эпизод с Counter-Strike. Марина Милова предлагает технически более собранный четырёхстрочный вариант. Мирра признаёт: красиво. И тут же добавляет: но это не о моём герое. Герой у неё ничего не хочет, никого не трогает и просто играет.

Мне этот момент показался важнее, чем спор о количестве строк.

Потому что здесь начинающий автор инстинктивно выбирает характер вместо красивости. Чужой вариант может быть ровнее, изящнее и правильнее, но если персонаж в нём становится другим — это уже не тот текст. Такое понимание приходит далеко не сразу.

И всё же сильнее всего меня остановила последняя миниатюра — «Апатия».

«Хочу писать и не пишу.

Хочу читать и не читаю.

На осень я в окно гляжу,

Чужие жизни проживаю.»

Здесь вдруг исчезают почти все подпорки. Нет кота. Нет шутки. Нет литературного героя, за которого можно спрятаться. Нет необходимости объяснять Вселенную. Есть человек, желание которого не превращается в действие.

Первые две строки построены одинаково: «хочу» — и тут же «не». Движение начинается и немедленно останавливается. Потом появляется окно: очень точная граница между человеком и миром. Он не идёт в осень — он на неё смотрит. А последняя строка открывает ещё одну форму отсутствия собственной жизни: можно проживать чужие — в книгах, историях, наблюдениях.

Но в этом стихотворении есть прекрасный парадокс.

«Хочу писать и не пишу», — пишет Мирра.

То есть апатия уже проиграла.

Она стала стихотворением.

И, пожалуй, именно здесь особенно ясно видно, зачем вообще нужна эта маленькая книга. Не для того, чтобы доказать, что автор уже достиг поэтического совершенства. Мирра сама такого не утверждает. Ритм местами ещё спорит с мыслью, рифма бывает неровной, некоторые строки сильнее живут вместе с картинкой, чем без неё. Иногда авторский комментарий слишком быстро объясняет то, что читатель мог бы почувствовать сам.

Но всё это вторично по сравнению с главным: в сборнике уже слышен человек.

Он умеет быть мрачным и через минуту смеяться над собственной мрачностью. Умеет принять замечание и всё-таки оставить свой вариант, если тот честнее. Умеет из Хемингуэя перейти к Марь Иванне, из Крылова — в Counter-Strike, из осенней картинки — в состояние, знакомое, вероятно, любому, кто хоть раз хотел что-то сделать и не мог заставить себя начать.

А ещё эта книга очень хорошо показывает, что литература рождается не только за закрытой дверью.

Иногда она рождается в комментариях. В чужой шутке. В споре о рифме. В картинке, которая сказала автору совсем не то, что должна была сказать. В дружеском «а попробуй вот так». И даже в повторе слова «зло», который кто-то вовремя заметил.

Поэтому название «Играю с мирами» оказалось точнее, чем может показаться. Мирра действительно играет с маленькими мирами — грустными, смешными, школьными, литературными, игровыми, осенними. Но чем дальше читаешь, тем яснее: постепенно она начинает играть уже не только с предложенными ей мирами.

Она начинает строить свой.

Пока он помещается в четыре строки.

Но четыре строки, как выясняется, иногда удивительно вместительны.