Рецензия на роман «Кремниевое сердце»
Чистилище для короля-бродяги
Эта вещь понравилась мне гораздо больше, чем разобранный уже первый роман цикла, к которому «Кремниевое сердце» относится как приквел. Возможно, ещё и потому, что мне не приходилось ломать голову над многими реалиями этого переусложнённого мира. Хотя до сих пор далеко не всё в его устройстве понятно, и решение автора постепенно раскрывать вселенную «с конца» смело, но спорно.
Другое отличие «Сердца» от «Леса» — его гораздо более скромный, почти камерный, масштаб.
Тут придётся сказать несколько слов о первом романе, поскольку без этого события второго будут не очень ясны. Есть планета — она называется Колыбель, но на самом деле это наша Земля в далёком будущем. В какой-то момент жить на ней стало почти невозможно, она обезлюдела, человечество разлетелось по космосу. Но теперь на планете (видимо, в дальнейшем откроется, как именно) вновь сложились благоприятные условия для жизни, и люди из космических колоний периодически пытаются проникнуть на неё. Однако все эти попытки терпят фиаско: некоторые корабли на планету, правда, садятся, но обратно взлететь уже не могут, а мощные военные флоты не способны достигнуть поверхности. Те же экспедиции, что долетают, сначала пытаются вести себя с местными жителями, как колонизаторы с дикарями, но вскоре понимают, что им противостоят силы, против которых они бессильны.
Они оказываются в странном и пугающем мире. С одной стороны, он постапокалиптичен:
«Земля и время проглотили всё без остатка. Природа съела технологии, а века стёрли прошлое из памяти, превратив осколки истории в мифы и легенды».
Так что «правила игры» старой Земли и старого человечества тут более не действуют. Хотя на первых порах пришельцы стараются следовать им — но совершенно бесплодно:
«Режиссёр погиб, актёры растерялись, а зритель мучительно возвращается в реальность».
Здесь словно бы отменены не только законы социального развития, экономики и прочие общественно-гуманитарные категории, но и законы физические:
«Технологии, которые работали вопреки законам физики. Источники чистой воды из камня!»
Время и пространство здесь зыбки и изменчивы, а смерть не всегда является окончанием земного пути. И миром этим правит Лес, разумный и себе на уме, словно Солярис — и Лема, и Тарковского:
«Лес — это Лес… Тут всё Лес решает».
Люди, остающиеся людьми со всеми своими страстями, грехами и прочими душевными вывихами, приносят их сюда, но Лес посредством своих эмиссаров неуклонно вынуждает их меняться. И какое-то время спустя общины вновь прибывших, возникающие вокруг своих разваливающихся кораблей, или замыкаются в самих себе, или растворяются среди местного населения.
На первый взгляд, это традиционный в фантастике ещё годов с 60-х «антиколониальный» дискурс — как, например, «Слово для леса и мира одно» Урсулы Ле Гуин или приспособленный к более незамысловатому мышлению «Аватар» Джеймса Кэмерона. На самом деле, некоторым образом, это противоположность «космическому антиколониализму», поскольку он, если можно так выразиться, «внутренний» — так направленный внутрь себя джихад становится противоположностью джихаду внешнему. Ведь «примитивное» население Колыбели — это потомки того же самого человечества, что и пришельцы. Более того: многие из них происходят от членов таких же застрявших экспедиций. Некоторые даже сами являются бывшими их участниками, прошедшими на Колыбели нравственную и физическую трансформацию.
Таков и главгер «Кремниевого сердца». Он появляется как Максимилиан — Макс, начальник группы очередных колонистов, корабль которых был допущен до поверхности планеты, но вернуться на орбиту теперь не может. Судя по всему, Макс — типичный продукт своего общества. Подробно оно не описано, но из кратких упоминаний понятно, что человеческие отрасли в космосе вновь разделились по идеологическому принципу и там идёт война между некими Альянсом и Организацией: «идейные враги, а названия претенциозные и пафосные». Сторона, к который принадлежит Макс — глобальные капиталистические корпорации. С их противниками пока неясно, возможно, это какой-то аналог коммунизма. Но в любом случае «хороших парней» в этом противостоянии нет:
«…Не важно, проиграна ли война, идёт ли, или Альянс победил: во всех случаях у сильных того мира ценность простого люда, особенно не в их собственности, лишь упадёт».
Макс жесток, прагматичен и циничен, однако по необходимости, и имеет моральные границы, отделяющие его от полной безнравственности: «Он и сам не знал, зачем он такой злой. Жизнь такая». Зато под началом у него множество негодяев-наёмников, удерживать которых от свар между собой, зверств над местными и открытого мятежа весьма сложно. До поры авторитет Макса среди них поддерживает лишь то, что только он один может управлять Медеей — корабельным искином, контролирующим всё вооружение. Однако инциденты всё равно происходят.
Параллельно развивается линия странного субъекта по прозвищу Бродяга. Он приходит в себя на свалке близ лагеря пришельцев, ничего не помнит про свою прошлую жизнь, но вот убить его невозможно — после очередной смерти он вновь возрождается на той же свалке, словно Джек-из-Тени Роджера Желязны. Он тоже спасает от насилия солдат женщину, которой даёт имя Анна — как и у спасённой Максом деси, и странствует с ней по великому Лесу. К ним присоединяется волчица и почти разумный ворон Кар. Кстати, воронов-«демоноглазок», выступающих соглядатаями и воплощениями таинственных сил Леса, в обоих романах полно, и они напоминают, скорее, ворона из «Хроник Эмбера» того же Желязны, а не более известных из эпопеи Мартина. И вообще местная живность имеет отчётливый налёт сказочности, для космической фантастики мало свойственный.
ГГ третьей линии — уже знакомый нам по первому роману Король, монах, который «служил Забытому Богу, самому загадочному из Семерых». Это полностью адаптированное к местным условиям существо, тоже бессмертное, вернее, «неубиваемое». Король напоминает какого-то странствующего шута-трикстера, вваливающегося в различные общины и делающего свои не очень понятные местным обитателям дела, несмотря на направленное на него оружие. Мальчик-деси, с которым он дружит, называет его Кроль, и мне чудится в этом отсылка к Белому кролику из кэрроловской «Алисы» — триггеру, следуя за которым, можно попасть в чудесный мир. Примерно такую роль Король выполняет в селениях, где бывает — разрушает стереотипы и, если применить конфуцианский термин, «исправляет имена». То же самое делает он и для членов очередной спустившейся на планету экспедиции, поясняя им на примерах, что их жизнь изменилась коренным образом и теперь лишь от них зависит, как она пойдёт дальше.
Надо сказать, что культура и технологический уровень у населения планеты на первый взгляд примитивны: «Время взяло своё — покорители космоса рухнули в матёрое средневековье. И казалось, что им тут вполне уютно». Но в здешних общинах попадаются ещё действующие гаджеты с приземлившихся кораблей. Короля они нисколько не удивляют, и он прекрасно умеет ими пользоваться. Какие-то игрушки он людям оставляет, а более опасные делает для них недоступными. А вот у деси, при всей «натуральности» их жизни, есть и некоторые откровенно магические технологии.
Есть и ещё один значительный персонаж — тот самый Забытый Бог. Поскольку из первого романа его история более или менее известна, меня он не слишком удивил, но читателя, начавшего цикл с «Кремниевого сердца», может озадачить. Для удобства я не стану раскрывать его сущность и предысторию, а лишь покажу, как он с моей точки зрения выглядит во втором романе.
Этот персонаж связывает все три сюжетные линии
Это необходимый конструкт для укрепления человеческой самотождественности и контроля в обезбоженном мире, как какой-нибудь Квисатц Хадерах из «Дюны». Возможно, он близок философскому понятию Другого. А если вспомнить сюжетный посыл, что источником силы Колыбели является Лес, то Забытый Бог — персонаж анимистического мировосприятия. При этом он проявляет шрёдингеровскую неопределённость своего онтологического статуса — он то ли физически существует, то ли бесплотный дух. Пока в обоих романах чёткого ответа на этот вопрос нет, но, во всяком случае, «бог» этот играет роль наблюдателя и в какой-то степени наставника, а иной раз (в педагогических целях, очевидно) даже и противника героев:
«Пожалуй, для вас я действительно чёрт».
Но более он всё-таки проводник героев, наподобие дантовского Вергилия, ибо их путь — именно путь по кругам ада: «Ты думаешь, ад — это наказание? Это шанс».
«Король улыбнулся своим мыслям. Его забавляла цикличность бытия: сначала ты хулиганишь и грешишь, а потом уже, спустя годы ошибок, боли и бессмысленности, возмущаешься на таких же, каким был сам. Интересно, можно ли освободиться от этого колеса сансары?»
Тема сансары тут не случайна: поскольку Король в своих странствиях помогает людям, наставляя их на путь истинный, он, получается, сострадательный бодхисаттва, чья функция — спасение живых существ. Не только людей, кстати: на Колыбели свой путь развития проходят и иные разумные сущности. Например, корабельный компьютер Медея, ставшая другом Макса:
«Медея влияет на Максимилиана, но вот в чём он не прав, так это в том, что она делает из него бездушную машину. Нет. Она просто хочет быть живой».
Мятежники отключили её, но волею Забытого Бога она перевоплощается в того самого ворона Кара. Вполне логичная трансформация — Медея с самого начала задавалась нелёгкими вопросами о сущности человека:
«— Макс, почему люди так ненавидят друг друга?
— Откуда мне знать? Голодно и холодно, а когда не холодно и не голодно, с жиру бесятся».
Так что её выбор стать птицей понятен.
Но прежде всего, на Колыбели духовно эволюционируют люди. В романе, несмотря на его небольшой объём, таких немало. Например, помощник Макса Дональд Вильямс (имеется, кстати, намёк на его христианство, что привносит многозначительный нюанс):
«Донни отличался от остальных. Он был из тех, кто бежал сюда не от закона, долгов или проблем. Он бежал от себя, от пустоты в сердце. Подальше от трагедии».
Есть и другие подобные персонажи: врач Клаус, первым ушедший жить в лес, к деси. Или Оттон Гольденероттэ, молодой аристократ, возглавляющий очередную экспедицию, которого Король учит местному варианту ума-разума при помощи доброго слова и лесной земляники. Этот мир разъясняет пришельцам новые правила игры, которые они или принимают, становясь чем-то другим, или стагнируют в социальном и духовном отношении:
«Местный боженька, будь он неладен, умеет поставить в столь неудобное положение, что волей-неволей становишься человеком».
Автор замечает, что пытался смикшировать в романе «Стругацких, Лема и, внезапно, Гессе с Достоевским». Ну да, есть тут что-то и от Гессе: путь физический, перетекающий в духовный, внешний во внутренний — это и из «Игры в бисер», и из «Сиддхартхи», и из «Паломничества в страну Востока». Но то же самое есть и, например, у упомянутой Ле Гуин в «Волшебнике Земноморья». А вот что касается Достоевского, тут интересно. Проблематика, без сомнений, его — преображение, путь человеческой души от грязи к чистоте. Но Достоевский без христианства не работает. А если заменить христианство на, скажем, дзен-буддизм, получится Мисима. Ну а в разбираемой вещи не очень ясно, на что — анимизм? пантеизм?.. В общем, вопрос стоит отложить — по крайней мере, до прочтения последующих романов.
Но могу лишь повторить — приквел воспринимается куда лучше и легче, чем начальный роман. Так всегда бывает, когда не пытаешься сказать в вещи абсолютно всё, а говоришь лишь то, что нужно и уместно именно в ней.
Есть, конечно, и авторские промахи. Прежде всего, привычка пытаться донести информацию при помощи недоговорённостей, фигур умолчания и намёков. Это само по себе неплохо — если применяется в меру, иначе многое остаётся непонятым.
Стилистические погрешности тоже мелькают, хотя поменьше, чем в первом романе, ну так второй и сам по себе меньше:
«на остальных ему всё равно; замахал в приветствии руками».
Однако всё это не отбивает интерес к этому миру и желание прочитать новые книги цикла — что уже есть большая авторская победа.
Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение.