Рецензия на роман «Космические зайцы»
ЗАЯЧЬИ СЛЕДЫ МЕЖДУ ЗВЕЗДАМИ, ИЛИ ТЕАТР АБСУРДА КОСТА МОРГАН
«Мы ветшаем», — говорит Арлекин в первой главе «Космических зайцев». Эта реплика запомнилась мне лучше многих гораздо более эффектных. Ветшает платье, ветшают декорации, которые годами лежат за сценой. Фразу произносит тот, кто сам когда-то был театральным реквизитом, а теперь боится, что его забудут… Это прекрасно сказано. Автору хватает одного глагола, чтобы нам вместе с Арлекином стало жалко и старую пьесу, которую всё реже ставят, и зрителей, которые уже никогда на неё не придут.
В начале главы Коломбина спрашивает Арлекина: «Чего грустишь ты?» В таком порядке слов чувствуется сцена. Реплика рассчитана на зал, где всем, до галерки, должно быть понятно, кто здесь обижен и кто над кем смеётся. А после аплодисментов автор вдруг предлагает мне самому постоять у края оркестровой ямы с охапкой цветов. Однако тут же становится ясно – красивый поклон приходится повторить ещё раз, рука у Коломбины затекла и ей всё труднее улыбаться. Мне понравился этот переход. Ещё минуту назад я смотрел на Коломбину из зала, а теперь сам жду, когда её наконец отпустят со сцены. К разговору у зеркала я уже готов поверить, что у куклы может болеть рука и что ей может быть страшно…
Начало «Космических пиратов» написано совсем иначе. Стая зайцев проносится мимо звёзд, и для этого автор находит сравнение с молоком и черникой, сбежавшими с небесной кухни. У длинной фразы есть размах, в ней успеваешь увидеть и цвет, и движение стаи – а вдогонку, почти перебивая друг друга, звучат обрывки заячьих мыслей. Мы только что видели стаю издалека, а теперь оказались внутри её суматошного разговора. Заодно становится ясно, почему в этом космосе мне так легко представить даже самое нелепое: размеры у здешних чудес галактические, а слова для них находятся вполне домашние. Мне, например, достаточно было узнать, что космической медузе щекотно, чтобы она перестала быть для меня разновидностью туманности.
Сказки Коста Морган любопытно обходятся с читательской памятью. Стоит прозвучать именам Кая и Герды, и я уже мысленно достраиваю знакомую историю. Генри, которому Заяц предлагает зваться Каем, отвергает и имя, и саму сказку. Я вспомнил Арлекина с его вечной ролью и подумал, что у этих двоих больше общего, чем кажется: одному веками положено ревновать Коломбину, другому достаточно примерить имя, чтобы окружающие уже решили, какая у него история. Узнавание доставляет удовольствие, однако почти сразу приходится внимательнее присмотреться к персонажу, которого, как тебе казалось, ты уже знаешь.
У Элвис с готовыми сказками отношения куда практичнее. Если ей предложить придумать собственную планету, она непременно спросит про молочные реки и кисельные берега. Заяц тут же прикинет, как по этому киселю ходить на пляж. Смешно уже оттого, что я сам никогда об этом не задумывался, хотя выражение знаю с детства. Но меня умиляет ещё и серьёзность, с которой Заяц обсуждает эту затею. Элвис в этот момент довольно плохо, и он готов сколько угодно разбираться с её выдуманной географией, но на вопрос о том, в каком мире ей хотелось бы жить, Заяц даёт ей ответить самой, и это очень правильно и трогательно.
Мне бы хотелось, чтобы текст чуть больше доверял собственным диалогам. У Зайца выразительные уши, и одного поднятого уха вполне хватает, чтобы я услышал интонацию реплики. Когда вслед за этим уши снова хлопают или поворачиваются, я уже замечаю ремарку раньше, чем настроение героя. Похожее ощущение появилось на первых страницах рассказа про боевой трамвай. Пока космический маяк перебирает инструкции на случай, если корабль не отвечает на запросы, я успеваю заскучать. Зато потом, на планете Артур, стоит Зайцу пообещать новые латы тем, кто согласится крутить педали, и местные порядки становятся понятны по тому, как быстро народ лезет в вагон. После такой сцены боевой трамвай кажется вполне естественным изобретением здешнего Средневековья.
«Пьер и Безухов» начинается совершенно с другой тональностью. Взломщик рассказывает о себе, и посреди фразы его собственную мысль перебивает щелчок сейфа. В голове у него в эту минуту одна цифра, и я уже жду следующей вместе с ним. Тем приятнее обнаружить, что после такого начала финальный рассказ вернул меня мыслями к Коломбине перед зеркалом. Тогда меня интересовало, что станет с героиней, если её пьесу больше никто не сыграет. Теперь к этому прибавился другой вопрос. Чем, собственно, занимается герой, пока его историю ещё никто не написал?
В первой главе Коломбина говорит Арлекину, что хочет открыть цветочную лавку. Среди шуток и перебранок я поначалу пропустил эту реплику мимо ушей. А после прочтения всего романа мне и вправду любопытно, какая лавка получилась бы у неё…