Написал(-a) комментарий к произведению Ключ. Замок. Язык.
Ещё один блогерский отзыв.
Библиогид Книжный Червячок 11 сентября 2026 г.
Тайные тропы русской литературы. Скандальный роман, о котором вы не знаете
В этой статье расскажу о моем самом странном читательском опыте. Приготовьтесь, это действительно нечто неординарное. Вы когда-нибудь слышали об авторе по имени Николай Лентин? Вряд ли. Если и слышали, то лишь единицы из вас, и то случайно. А зря. (...)
Вы не слыхали о писателе Николае Лентине, потому что он почти не существует на бумаге. Хуже того…
«…его попросили замолчать, и он, ответив: „Хорошо, хорошо… Я буду молчаливой галлюцинацией“, — замолчал». Помните, откуда цитата?
Вы так же не слыхали и о его единственном (пока) романе «Ключ. Замок. Язык», который правильнее всего следовало бы назвать «скандальным».
Хотя скандальность как таковая, к которой мы все привыкли, в данном случае отсутствует. Это «молчаливая» скандальность.
Скандальность без скандала
Какой-то парадокс?
Еще бы! Нелегко объяснить, но я постараюсь. (...)
Я всё это к тому, что книгу, которую мне довелось прочитать, уже «закрыли».
Автор опубликовал ее на платформе «Ридеро» - такая самиздатовско-коммерческая структура. Самая открытая и свободная платформа - как говорится, любые капризы за ваши деньги, капитализм, батенька… Но даже там роман «КЗЯ» не стали терпеть и после жалоб бдительных (и, несомненно, высоконравственных) граждан снесли.
И нельзя не признать: эта книга и впрямь повергает в шок, соблазняет, оскорбляет приличия, попирает нравственность, задевает религиозные и национальные чувства всех и вся. Вообще задевает все, что можно и нельзя задеть. Потому что написана на таком запредельном уровне свободы высказывания, что местами ее просто невозможно терпеть. В ней полным-полно эротики, грубого раблезианского юмора, литературного абсурда и гротеска, и, конечно, опасные аллюзии на современную политическую обстановку в ней тоже можно усмотреть.
Тем не менее, запрет выглядит полным абсурдом.
И явным излишеством: книга эта, являющая собой скандал, сама по себе замкнута от большинства читателей. Она вовсе не стремится говорить со всяким, кто возьмет ее в руки – наоборот.
Я всё это к тому, что книгу, которую мне довелось прочитать, уже «закрыли».
Автор опубликовал ее на платформе «Ридеро» - такая самиздатовско-коммерческая структура. Самая открытая и свободная платформа - как говорится, любые капризы за ваши деньги, капитализм, батенька… Но даже там роман «КЗЯ» не стали терпеть и после жалоб бдительных (и, несомненно, высоконравственных) граждан снесли.
И нельзя не признать: эта книга и впрямь повергает в шок, соблазняет, оскорбляет приличия, попирает нравственность, задевает религиозные и национальные чувства всех и вся. Вообще задевает все, что можно и нельзя задеть. Потому что написана на таком запредельном уровне свободы высказывания, что местами ее просто невозможно терпеть. В ней полным-полно эротики, грубого раблезианского юмора, литературного абсурда и гротеска, и, конечно, опасные аллюзии на современную политическую обстановку в ней тоже можно усмотреть.
Тем не менее, запрет выглядит полным абсурдом.
И явным излишеством: книга эта, являющая собой скандал, сама по себе замкнута от большинства читателей. Она вовсе не стремится говорить со всяким, кто возьмет ее в руки – наоборот.
«Молчаливая галлюцинация» постмодернизма
Первые десять глав будто нарочно написаны, чтобы отпугнуть случайных любопытствующих граждан: сперва читателю морочат голову предисловием «от издателя», объясняющего публикацию желанием вновь ввести в обиход потерянный роман русской литературы 19 века. «Издатель» при этом ссылается ни много, ни мало на Альфреда Бема, реальное лицо, известного пушкиноведа, исследователя Толстого и Достоевского, якобы описавшего экземпляр романа, случайно найденный в Пражской библиотеке.
Кстати, шутка удалась: яндексовская Алиса приняла за чистую монету рассуждения «Альфреда Бема» и вслед за «издателем» несет дичь: «Впервые роман «Ключ. Замок. Язык.» увидел свет в Лейпциге в 1875 году».
Но «издатель» идет дальше и намекает на возможное авторство самого Бема. (...)
«Самым интересным в статье Бема была догадка, что неведомый автор вновь найденной книги сам некоторым образом вышел из романа, послужив в своё время прототипом литературного героя для классического произведения русской литературы, полемика с которым угадывается с первых страниц романа «Ключ. Замок. Язык.».»
Кто же этот литературный герой? Литературных героев из русской классики в романе множество, но кто из них автор – это одна из тех загадок, которые данное постмодернистское произведение предлагает разгадать своему читателю.
Скорее всего, мистификация не была целью автора – создав вполне достоверную иллюзию «романа 19 века», он принялся активно ее разрушать, насыщая текст аллюзиями и мемами из современного русского культурного кода, знакомя читателя не только с античными сюжетами, но и с сюжетами советской классики - книги, фильмы… Такая вот ирония судьбы. В тексте проявляются даже анахронизмы. Например, в одном эпизоде полицейские 19 века, похоже, пользуются мобильными.
Что означает вся эта фантасмагория? А это и есть защитный механизм текста. Сбить с толку, заморочить, запутать, закрутить – типичный прием постмодернистской литературы.
Литературная загадка
Постмодернизм изначально являет собой головоломку - жонглирование чужими текстами, образами, стилями ради создания нового смысла, который читатель призван разгадать. Что, разумеется, удается не каждому. Для прочтения и понимания постмодернистского произведения нужен определенный багаж знаний. То есть, по сути, каждый постмодернистский текст имеет встроенную «защиту от дурака».
Однако «Ключ. Замок. Язык» намного сложнее любого постмодернистского произведения (а с другой стороны – проще). В подавляющем большинстве случаев авторы-постмодернисты не идут дальше политического ёрничанья, сатиры на современность, иронического подмигивания читателю. Автор «КЗЯ» этими инструментами пользуется, но как бы нехотя, случайно и в любом случае – не это его цель. Его интересует совсем другое. Он фактически пересоздает реальность с помощью магии языка.
И честно говорит об этом – в самом названии. «Ключ. Замок. Язык.» - это формула заговора, который использовали на Руси, заключая этими словами какое-либо требование или пожелание, обращенное к высшим силам.
В целостной картине мира, созданной неоплатониками, над видимым космосом располагается иерархия бытия и задача человека – вернуться к истоку Единого. Роль слова-мысли – Логоса - в этом действии определяющая.
Вероятно, именно поэтому автор обращается к русской классической литературе, забирая оттуда уже известные персонажи, и делает своими героями Родиона Романовича Раскольникова, «процентщицу» Алену Ивановну и ее слабоумную (но не слабосильную) сестру Лизавету, Свидригайлова, Соню Мармеладову, ее отца-алкоголика и других.
Полагая их «живыми» историческими лицами, автор не заимствует их образы, а заново рассказывает истории этих людей – не ради того, чтобы переврать классические сюжеты, а чтобы сам читатель, погрузившись в перевоссозданную литературную реальность, пройдя роман, как испытание, изменился, приобретя новый опыт.
В романе «КЗЯ» старуха-процентщица Алена Ивановна – не старуха, а зрелая баба в соку, ведьма-суккуб, соблазнительница, похищает бедного студента Раскольникова и держит его взаперти в своей кладовке, чтобы время от времени сексуально пользовать. Помогает ей в этом сестра Лизавета – безумный тролль, полоумная идиотка, одаренная взамен мозгов невероятной физической силой. И только убийство обеих женщин спасает Раскольникова от унизительной участи и позорной гибели.
Это событие становится толчком, определяющим все дальнейшие действия главного героя. Вырвавшись на свободу, недавняя жертва насилия первым делом компенсирует свои страдания грабежом – Раскольников присваивает богатства убитой им Алены Ивановны, не подозревая, что украденные сокровища ввергнут его в новые перипетии, связав с петербургским криминальным миром.
По ходу сюжета несчастный пострадавший раскрывается как человек умный, образованный, желчный и… опасный. Там, где Раскольников – там смерть. Убивает он по разным причинам – нечаянно, из мести, из сострадания, со скуки… Его мотивы не всегда понятны, как непонятен и его характер: он – главное действующее лицо, его глазами читатель видит все остальное в романе, но это не делает персонаж Раскольникова понятнее. Он развлекается, без всякой цели вводя людей в соблазн, он искушает и раздражает, как настоящий демон. А когда совершает добрые поступки, то даже его человечность кажется всего лишь снисходительностью некоего высшего существа. Ангел смерти, одержимый идеей справедливости?
Никакой пресловутой «арки персонажа» в романе нет: вместо нее есть «арка читателя». Знакомясь с действующими лицами (самыми разнообразными), с бытием Раскольникова – чрезвычайно телесным, часто даже низменно-физиологическим – с идеями, мыслями и поэтикой автора, именно читатель меняется, проходя роман как испытание. Это и вправду очень непростое чтение. Густая образность языка, насыщенность культурными кодами и смыслами, неожиданная грубость эротизма, резкая острота афоризмов – тут есть всё, и много, много!
Вас будет трясти, вас будет корежить, вы будете ужасаться, смеяться, восхищаться, содрогаться, с восторгом соглашаться с автором, возмущенно отбрасывать книгу и… Возвращаться? Или пытаться забыть о ней навсегда.
Вы не узнаете, чем закончится ваша встреча с этой книгой – и в этом смысле ее финал непредсказуем.
Пока книга была в открытом доступе, ее от начала и до конца прочитали чуть больше полудюжины человек. Подавляющее большинство чтецов книга остановила на первых десяти главах. А их в книге – 52! Прописью: пятьдесят две. Причем все пронумерованы римскими цифрами. Заканчивает книгу «голипэ» - слово-перевертыш, «эпилог» задом-наперед. Что бы это значило?
«…ум — это функция непонимания. Поэтому вы не должны ничего понимать своими колченогими головами, ваше недоумение для меня — вернейший критерий истины».
«…сомнение в собственном существовании — единственно искреннее состояние современного человека».
Это слова главного героя романа, сказанные в самом конце «голипэ», которое тоже, кстати говоря, состоит из 52 пунктов – в очевидной симметрии к 52 главам.
Возможно, имеется еще одна подсказка для тех, кто хочет что-то понять в этом романе:
«Вечные сущности могут позволить себе быть живыми для одних и мёртвыми для других».
Но это не точно.
Читать или не читать?
Честно говоря, никогда прежде я не читала таких огромных (52 главы, больше полутора миллионов знаков! Да еще «голипэ».)книг с таким «через-силу» упорством.
Меня подстегивали три вещи:
1. Обещание прочитать. Я серьезно отношусь к обещаниям, даже данным по легкомыслию.2. Изумительно богатый русский язык автора. Язык поразил и очаровал с первых же страниц. Книга – настоящая кладезь прекраснейшей русской лексики, полузабытой, архаичной, разнообразной. Выразительное русское слово, способное, как оказалось, искусно передавать не только сложнейшие философские мысли, психологические состояния и ощущения, но и скабрезнейшие образы, ничуть не скатываясь при этом в пошлость.
Людям, которые любят русский язык, хотя бы ради интереса стоит попытаться прочитать этот роман. Его, пожалуй, можно даже назвать энциклопедией русского художественного языка и стилистики – столько в нем всего и всякого, от поговорок до романсов, стихов, описаний блюд, костюмов, нравов. Язык романа – лучший русский язык, который мне довелось видеть у кого-либо в наше время.
3. Вызов. Книгу от корки до корки прочитали (не более пяти-шести человек. Я оказалась в числе уникумов, что, однако, для меня естественно: я по жизни пребываю в статистическом меньшинстве, начиная с группы крови, по которой «роднюсь» всего лишь с 1,5% населения планеты. Я прочитала. Но это не значит, что я ее поняла.
Я вообще не уверена, что относительно этой книги можно говорить о понимании. Полагаю, автор не ставил себе такой задачи – чтобы его поняли. Он хотел, чтобы читатель его книгу прожил.
Хотя автор называет свое творение философско-эротическим триллером – и все эти элементы по отдельности действительно в книге присутствуют, но, конечно, это ничуть не жанровое произведение, которое строится по своим жанровым законам.
Грубая эротика
Это вообще не литература в том смысле, в каком мы называем литературой тексты, написанные для развлечения или поучения публики. Не «белль-летр». В литературных произведениях имеется сюжет, который, соответственно авторскому замыслу, создает структуру текста и раскрывает идейное содержание. Которое что-то должно до читателя донести.
В «Ключ.Замок.Язык» сюжет абсолютно необязателен, события, хотя и закономерны и мотивированы, но случайны – всё как в жизни! – с идейным содержанием сюжет и вовсе как будто не связан, а каков был замысел автора и был ли он вообще, читателю остается только гадать. Этот роман – не книга, а бытие. Литературно-философский феномен. Он меня очаровал, завлёк…
Но разгадать его я не смогла.
Густое варево постмодернизма
Тем не менее, я захотела рассказать о нем. Мой блог читает огромное количество очень умных людей и опытных читателей, возможно, кто-то из них заинтересуется и поймет эту книгу лучше меня.
Если кому-то удастся – буду рада ознакомиться с вашим мнением о книге и почитать комментарии.
Что еще добавить?
Местами роман кажется творением гения, местами – безумца. Вообще говоря, авторы-постмодернисты довольно часто порождают подобные сомнения у читателей. Хотя на самом деле личность автора не важна, важен художественный уровень текста.
В случае с «КЗЯ» этот уровень зашкаливает.
И хотя читается роман очень легко, легким чтением его не назовешь.
Правда, тут смотря с чем сравнивать.
Есть такое очень знаменитое произведение европейского постмодернизма – роман ирландского писателя Джойса «Улисс». У меня в институте эта книга была в обязательном списке для чтения по предмету «Зарубежная литература». И она осталась единственной, которую я из этого списка так и не одолела.
Пыталась неоднократно – но не смогла. Скучно. Смертельно СКУЧНО.
Прочитав «КЗЯ», я для проверки открыла снова этого «Улисса».
А вдруг, думаю, во мне открылась некая сверхспособность – читать то, что не понимаешь, не одобряешь, но все равно как будто любишь? Вдруг на этот раз СМОГУ?!
Неа. Не смогла.
Хваленый «Улисс» как был для меня полным барахлом, так и остался. Даже хуже стало – меня буквально замутило на первых же абзацах от скуки.
А вот «Ключ. Замок. Язык» я прочитала. (...)
Меня автор заинтересовал. Буду следить в сети за его творчеством. В надежде, что хоть тут не запретят.
Р.S. Лучше запретить «Улисса». Везде.
Написал(-a) комментарий к произведению Ключ. Замок. Язык.
Рецензия от "Кабанов//Чтение" (17.10.26)
Сначала наказание: другой Раскольников
Раскольников идёт к Алёне Ивановне с цветком. Подарок подобран на лестничном окне, горшок треснул, но молодой человек надеется понравиться хозяйке и получить деньги. Мы узнаём петербургскую жару, бедного студента, роковую дверь. Школьная память подсказывает вспомнить топор.
Николай Лентин рассчитывает на эту нашу осведомлённость. Только за дверью знакомой квартиры всё пойдёт иначе. Раскольников сам окажется пленником и жертвой насилия. Пережитое даст ему основания для ненависти. Но что он сделает с этими основаниями?
В романе возникает страшноватая мысль: наказание уже получено, осталось заслужить его подходящим преступлением. Может ли человек превратить собственное страдание в разрешение распоряжаться другими?
Четыре комнаты в Аду: цена долгожданного признанияКабанов // Чтение3 октября
Лентин написал большой философский роман с эротикой, уголовной интригой и литературной мистификацией. Однажды Раскольников получает семейную фотографию, но совершенно не помнит, как на неё попал. Он подозревает, что его жизнью распоряжается Кукольник. Но догадка о чужом замысле тоже может послужить самооправданию. Сны, чужие рассказы и догадки героя заставляют сомневаться в том, что мы уже приняли за действительность.
Название романа взято из народного заговора. «Ключ, замок, язык» закрепляет силу произнесённых слов. У Лентина эта формула сопровождает и лечение, и попытку подчинить чужую волю. Постепенно её усваивает сам Раскольников. Словами здесь стараются остановить боль, удержать человека, договориться с судьбой. Но способен ли язык открыть выход, если теми же словами мы умеем так убедительно оправдывать собственный плен?
Особенно хорош Лентин там, где мысль становится поступком. Раскольников пытается повлиять на хозяйку рассказом об Одиссее. Образованный человек надеется, что Гомер поможет ему выбраться из беды. Однако слушательница извлекает из античного сюжета собственный, весьма неудобный для рассказчика вывод. Оказывается, классикой можно обосновать и то, против чего с её помощью собирались возражать.
Эта сцена многое объясняет в книге. Ум здесь умеет находить оправдание почти всему. Раскольников знает языки, рассуждает о справедливости, легко вызывает на помощь философов. Но чужая жизнь постоянно мешает стройности его объяснений. Он способен пожалеть, позаботиться, испугаться за близкого человека. И способен тут же превратить другого в помеху, вещь или удобный случай для собственной теории.
Особенно выразителен эпизод с горбатым книготорговцем. Раскольников платит ему, чтобы читать книгу с его спины, как с пюпитра. Разбираясь в собственном страдании, он покупает чужое унижение. Как юрист я узнаю опасную подмену: человек требует справедливости, оставляя за собой исключительное право определять её меру.
При этом роман умеет оспаривать взгляд своего героя. За гротескной внешностью собеседника вдруг обнаруживается биография, за нелепой репликой проступает боль. Соня порой несколькими словами ставит перед Раскольниковым нравственную задачу, которую его учёность только запутывает. Больная мать говорит о желании жить так, что философские построения сына становятся почти неприличны. Эти сцены трогают сильнее самых остроумных рассуждений.
Лентину хорошо удаются диалоги. Алёна Ивановна сыплет прибаутками, Свидригайлов рассказывает небылицы с видом человека, которому верят без доказательств. Герои могут спорить о Боге и тут же начать торговаться из-за денег. И за бытовыми подробностями стоит следить: часы, гвоздь и чужие сапоги ещё сыграют свою роль.
Но за интеллектуальную щедрость автора читатель платит временем. По объёму это полторы тысячи машинописных страниц. Меня утомлял прежде всего повторяющийся способ развивать мысль: наблюдение обрастает метафорами, каламбуром, античной параллелью, физиологическим сравнением. Возникает новая ассоциация, и фраза снова уходит в сторону. Иногда хочется удержать её за рукав: человек уже заговорил, дайте его дослушать.
Повторы имеют смысл: они показывают ум, который не может перестать толковать самого себя. Однако такое объяснение не снимает вопроса о мере. У героя есть формула о сравнении как «алиби непонимания». Некоторые страницы романа тоже хочется проверить ею. Случается, очередной виток рассуждений подтверждает уже понятное, а сцена продолжает разрастаться. Более строгий отбор сделал бы многие находки заметнее.
Тяжело действует и непрерывная телесная резкость. Многие откровенные сцены связаны с властью, зависимостью, страхом, но их подробность порой начинает заслонять переживание. Привыкая к жестокому изображению, рискуешь перестать замечать саму жестокость. Это моя главная претензия к художественному способу Лентина.
Рекомендовать книгу я могу взрослым читателям, готовым к сексуальной откровенности, насилию и долгим философским разговорам. По содержанию это чтение 18+. Хорошее знакомство с «Преступлением и наказанием» добавит ему остроты: здесь интересно следить, как меняется наша оценка человека при перемене обстоятельств и точки зрения.
Польза такого чтения для меня вполне житейская. Чужое самооправдание мы обычно слышим лучше своего. Этот роман заставляет прислушаться к тому, чем мы оправдываем себя: давней обидой, собственной правотой, заслугами, пережитым унижением. Особенно когда нам кажется, что уж нас-то жизнь давно всему научила.