Анна Рубер

Послушала. Интересно. Озвучку как делали? 

Спасибо. Как я говорила уже не раз - пишу с натуры. Только переставляю местами пазлы. Это реальная история случилась в одном подмосковном городке.
Обложки - как написано в моей биографии - я половину жизни отдала рекламным агентствам. Обложки сама "ртсую" 

Я много раз бралась за фантастические рассказы и не могла их закончить: все задумки казались мне вымученными и неправдоподобными. Фантастика нужна не ради неё самой (хотя такой жанр и был популярен в СССР, но тогда писали «физики», перенося в литературу свои нереализованные инженерные проекты), а для того, чтобы вскрыть человеческие отношения, поместив героев в ситуации, которые в обычных условиях никогда бы не возникли. Необычный ракурс событий — вот это и цепляет.

Доброго времени суток.
Я тоже читаю. Но моя героиня нет :)) А журнал такой есть. Только в названии слова переставлены местами: "Искусство и жизнь". Правда, выходит он в электронном формате, а печать возможна на Амазоне "по требованию". Его выпускает один искусствовед, широко известный в узких кругах.
Все чистая правда, просто пазлы переставлены местами. 

Вам спасибо, взаимно. Я всю жизнь отдала работе в рекламных агентствах. Писала исключительно рекламные концепции и сценарии для рекламных роликов. А сюжеты черпала из офисной жизни. Агентства и "Креативные отделы" в 90-е это свой мир, неповторимый. Его надо знать изнутри. Сейчас я просто заново этот багаж переосмысливаю.
Спасибо вам. И успехов в творчестве.
Подпишитесь.
Я буду периодически что-то выкладывать в сеть. 

Как человек, выросший в семье художников, я знаю, как трудно писать автопортрет без прикрас — не пытаясь поправить свет, сгладить морщины или спрятать следы ожогов. Ваш рассказ «Шрамы» подкупает именно этой обнажённой, почти пугающей смелостью. Здесь нет кокетства и литературного лака: это сухой, честный, скальпельный рисунок собственной юности. Когда читаешь, физически ощущаешь, как под тонкой кожей воспоминаний до сих пор пульсирует живая боль.

В этой исповеди есть то, с чем сталкивается каждый взрослеющий человек: безжалостная мистика первого падения. В юности кажется, будто мир вокруг — лишь мягкий черновик, ошибки можно стереть ластиком, а тело и душа заживут без следа. Но судьба ставит отметины намертво, напоминая, что за каждую глупость и беспечность приходится платить по самому высокому тарифу.

И всё же меня как читателя царапнула одна мысль. Скажите положа руку на сердце, Алёна: вы утверждаете, что пишете «абсолютную правду без малейшего вымысла». Но не кажется ли вам, что публичное расковыривание старых ран — это тоже своеобразная ловушка? Разве эти шрамы со временем становятся источником мудрости и внутренней силы — или, вновь и вновь возвращаясь к ним в текстах, человек просто обрекает себя на бесконечное переживание прошлой вины и слабости?

Не превращается ли память о «глупой юности» в удобное оправдание для сегодняшней усталости?

Очень любопытен ваш авторский взгляд: помогла ли вам эта исповедь поставить точку, или шрамы продолжают саднить?

Как человек, выросший в семье художников, я привыкла с полувзгляда различать чистую графику и дешевую позолоту. Ваш «Энтропист» написан дерзким, жёстким, почти осязаемо свинцовым мазком. Текст берет за горло сразу: эта начальная полоса отчаяния, кровь на холодном асфальте и свисающая под дождем детская рука — композиция выстроена с кинематографичной, беспощадной точностью. Вы не заигрываете с читателем в сказки, а честно препарируете анатомию насилия и слома.

За этой мрачной канвой отчетливо проступает то, о чем люди обычно боятся думать: неотвратимая, мистическая расплата за прошлое. Пуля в живот казалась герою финальной точкой, но рок не отпускает так просто. Судьба разворачивает его в новый, еще более свирепый круг ада, где за каждый сделанный выбор приходится платить уже не деньгами, а живой плотью и остатками собственной души.

Но меня как читателя царапнула одна вещь. Скажите прямо, Марат: а верите ли вы сами в то, что волк способен перестать быть волком? Ваш умирающий гангстер пытается сопротивляться энтропии и хаосу вокруг, но не кажется ли вам, что это всего лишь запоздалая попытка обмануть собственную совесть перед лицом неизбежного? Разве человек, привыкший годами переступать через чужие жизни, способен на подлинное созидание — или он обречен нести разрушение и яд в любой мир, куда бы его ни забросила судьба?

Любопытно ваше авторское ощущение: для вашего героя эта новая реальность — шанс на искупление или изощренная, вечная пытка за прежние грехи?

Как человек, выросший среди подрамников и кульманов, я привыкла ценить в портрете не парадный глянец, а честную фактуру дерева и морщин. Ваш «Папаша» написан плотным, уверенным, почти скульптурным мазком. В этой скупой мужской прозе нет слезливой сентиментальности, зато есть осязаемая правда русского быта: тяжелый взгляд исподлобья, прокуренная кухня, въевшийся запах машинного масла и та глухая немота, за которой отцы годами прячут растерянность перед собственными выросшими детьми.

За этим конфликтом поколений встает вечная и почти мистическая драма крови. Кажется, между отцом и ребенком пролегла пропасть из разных эпох, взаимных обид и невысказанных претензий, но какая-то фатальная сила упрямо держит их в одной упряжке. Родовую память ведь не перечеркнешь, как ни пытайся переписать семейный чертёж заново.

Но меня как читателя царапнула одна острая вещь. Скажите честно, автор: а не кажется ли вам, что за этими железобетонными «мужскими принципами» и внешней суровостью героя скрывается обыкновенная душевная трусость? Легче всю жизнь отгораживаться от собственного ребенка маской строгого «папаши» и надуманными правилами, чем хоть раз в жизни опустить руки, подойти, обнять и по-человечески сказать: «Прости меня, я просто не умел иначе». Не слишком ли поздно ваш герой осознаёт эту стену — или гордыня для него так и осталась дороже живой души?

Очень любопытно ваше авторское видение: есть ли вообще у таких мужчин шанс на прозрение, или они обречены нести эту броню до самой тризны?

В живописи есть понятие лессировки — когда сквозь новый прозрачный красочный слой упорно просвечивает старый, закрашенный подмалёвок. Текст Елены Степь «Тебя нет, ты есть» написан именно в этой сложной технике душевной лессировки. Здесь нет кричащих внешних эффектов, но есть удивительно осязаемая атмосфера женского одиночества: чашка остывшего чая, тень у окна, тишина квартиры, в которой физически ощутим фантомный след ушедшего человека. Тонкая, акварельная работа с полутонами боли.

За этой личной драмой отчетливо видна почти мистическая ловушка человеческой памяти. Человека вычеркнули из телефонной книги, его пальто больше не висит в прихожей, но его незримое присутствие оказывается плотнее любого живого воздуха. Память — жестокий художник: она стирает обиды и оставляет только золотистый контур несбывшегося счастья.

Но меня как читателя царапнула одна психологическая деталь. Скажите мне честно, Елена: а не кажется ли вам, что эта светлая тоска героини — на самом деле искусная форма душевной лени? Куда безопаснее любить призрак, который уже никогда не ошибётся, не предаст и не устроит бытового скандала, чем впустить в свою жизнь реального, живого, неидеального мужчину из плоти и крови. Не превращает ли женщина эту память в уютный склеп, прикрывая верностью прошлому элементарный страх перед будущим?

Любопытно ваше авторское видение: для вашей героини это воспоминание — тихий источник сил или всё-таки добровольный отказ жить дальше?

Как человек, выросший в семье художников, я привыкла ценить в лаконичных набросках не обилие красок, а точность карандашного штриха. Ваша короткая зарисовка «Он говорит» подкупает именно этой графичной обнажённостью: всего полторы тысячи знаков, но за ними осязаемо встаёт глухая, звенящая пустота между двумя людьми, сидящими в полуметре друг от друга.

Вы коснулись темы, которая в реальной жизни куда страшнее любого открытого конфликта: мистической слепоты и глухоты тех, кто называет себя близкими. Люди годами живут бок о бок, чертят совместные планы, а в итоге натыкаются на непроницаемую стеклянную стену.

В примечании вы задаёте ключевой вопрос: «Искренность — спасательный круг или якорь?». И вот здесь мне, как читателю, хочется поспорить с вашей героиней. Скажите положа руку на сердце, Наталья: а была ли там искренность на самом деле? Не кажется ли вам, что большинство людей прикрывают словом «искренность» банальную попытку вывалить на чужие плечи собственный хаос и страх одиночества? И когда мужчина «говорит», не ждёт ли он в ответ вовсе не понимания, а лишь удобного, бессловесного зеркала для своего эго?

Действительно ли мы способны слышать чужую боль — или чужая боль нас только раздражает, потому что мешает беречь свой хрупкий покой?

Как человек, выросший в семье художников, я всегда подсознательно ищу в тексте точность мазка и верность полутонов. Рассказ «Ошибка» подкупает именно этой кинематографичной честностью. Автору удалось скупыми, но удивительно осязаемыми штрихами передать атмосферу промозглого осеннего вечера, где беда подстерегает за самым обыденным поворотом.

В этой короткой зарисовке есть то, с чем каждый из нас хоть раз сталкивался: необъяснимая, почти мистическая слепота рока. Всего один неосторожный шаг из сострадания — и благополучный юноша оказывается за тяжёлой дверью изолятора, лицом к лицу с законами чуждого, жестокого мира. Сцена в камере написана с великолепным эмоциональным накалом. Момент с загадкой и спасительной подсказкой седого авторитета держит в искреннем напряжении: здесь проверяется не сила кулака, а человеческое достоинство.

А какой пронзительный финал! Стоило пройти через этот короткий ад, чтобы заново разглядеть золото и багрянец родных дворов. Сильная, зрелая работа. Спасибо автору за свет в конце пути!

Анна Рубер

Очень теплый и немного ироничный рассказ. Мне понравилось