Работа была сделана чисто. Один выстрел с глушителем, подъезд на Ленинском, где лампочка перегорела ещё в августе, мужчина в сером свитере лет тридцати, который так и не успел увидеть, что стало причиной его смерти.
Заходил(-a)
Морфин накрывал Мишу как тёплая вода. Сначала медсестра Галина Петровна находила вену на тонкой, почти прозрачной руке, потом из шприца в него вливалась какая-то жидкость, и боль, которая весь день сидела в животе, как большая чёрная кошка, потягивалась и уходила в соседнюю комнату. Стены палаты становились похожи на коралловые рифы, и Миша уплывал.
Фургон был белый, грязный. Он остановился, когда Лена проходила мимо. Мужчина в серой куртке опустил окно и спросил, где школа номер сорок два. Лена показала рукой. Он сказал «спасибо, зайка». Больше она ничего не помнила: запах бензина, чужая ладонь на лице, удар затылком обо что-то железное. Сознание она потеряла сразу.
Андрей ждал осени, как другие ждут отпуска. Уже в августе он перебирал снаряжение, в сентябре не спал ночами, а к октябрю он ждал одного: рассвет, туман над болотом, утиный кряк над головой. Зимой он ходил на зайцев — и эти выходы любил не меньше. Охота была для него не убийством, а ожиданием, в котором он чувствовал себя живым.
А этот колобок был не из хлеба.
И потому никто не смог его сожрать.
Проклятие было старше самой Мирры. Давным-давно её прапрабабка, хранительница огня, однажды уснула у лампы. Огонь погас. В ту ночь на скалах разбился корабль, на котором была дочь морской царицы. Царица не стала слушать ни слёз, ни оправданий.
Тюрьма называлась «Объект 12», хотя настоящей тюрьмой она давно перестала быть. Ни решёток, ни коридоров с сапогами конвоя — только длинный зал, похожий на ангар, где рядами стояли капсулы. Внутри каждой лежал человек. Их лица были спокойны, веки слегка подрагивали — как у тех, кто видит сон и не хочет из него выходить.
Студент медик приходит на экскурсию в центр нейропсихиатрической коррекции