andrey lisovetsky

Лика чинила всё, что умело гудеть, мигать или хотя бы нагреваться: радиоприёмники, кофеварки, чужие протезы. Трущобы Нижнего города платили за это скромно, зато честно.

Проклятие было старше самой Мирры. Давным-давно её прапрабабка, хранительница огня, однажды уснула у лампы. Огонь погас. В ту ночь на скалах разбился корабль, на котором была дочь морской царицы. Царица не стала слушать ни слёз, ни оправданий.

Андрей ждал осени, как другие ждут отпуска. Уже в августе он перебирал снаряжение, в сентябре не спал ночами, а к октябрю он ждал одного: рассвет, туман над болотом, утиный кряк над головой. Зимой он ходил на зайцев — и эти выходы любил не меньше. Охота была для него не убийством, а ожиданием, в котором он чувствовал себя живым.

Фургон был белый, грязный. Он остановился, когда Лена проходила мимо. Мужчина в серой куртке опустил окно и спросил, где школа номер сорок два. Лена показала рукой. Он сказал «спасибо, зайка». Больше она ничего не помнила: запах бензина, чужая ладонь на лице, удар затылком обо что-то железное. Сознание она потеряла сразу.

Морфин накрывал Мишу как тёплая вода. Сначала медсестра Галина Петровна находила вену на тонкой, почти прозрачной руке, потом из шприца в него вливалась какая-то жидкость, и боль, которая весь день сидела в животе, как большая чёрная кошка, потягивалась и уходила в соседнюю комнату. Стены палаты становились похожи на коралловые рифы, и Миша уплывал.

Студент медик приходит на экскурсию в центр нейропсихиатрической коррекции

Работа была сделана чисто. Один выстрел с глушителем, подъезд на Ленинском, где лампочка перегорела ещё в августе, мужчина в сером свитере лет тридцати, который так и не успел увидеть, что стало причиной его смерти.

А этот колобок был не из хлеба.

И потому никто не смог его сожрать.

Тюрьма называлась «Объект 12», хотя настоящей тюрьмой она давно перестала быть. Ни решёток, ни коридоров с сапогами конвоя — только длинный зал, похожий на ангар, где рядами стояли капсулы. Внутри каждой лежал человек. Их лица были спокойны, веки слегка подрагивали — как у тех, кто видит сон и не хочет из него выходить.