Лето в Пропадино вроде бы наладилось. Кикимора дома слушается, почти всегда. Нечисть сама встаёт в очередь и зовёт его «смотрителем».
Одна беда: в доме кто-то ходит. По ночам. Муку у порога обходит, нитку переступает, а гвоздь под половицей чует за версту. За ходоком ползёт дыра и ест всё, что ничьё: ложки, кур, кружки, стулья в клубе. Аппетит у неё растёт.
Связи в доме как не было, так и нет.
Десять лет я нанимал людей. Потом меня заменила нейросеть: она быстрее читает резюме и не просит у начальства отпуск.
Я уехал в деревню, в дом прадеда, которого почти не помнил. Отдохнуть, подумать, может, огород завести.
Огород в наследство не прилагался. Прилагались: кикимора, которая считает меня своей собственностью, пацаны у сельпо, у которых из кроссовок торчат копыта, санаторий, где пенсионеров доят на кровь, и родственник — вечно пьяный дед, которого почему-то боится весь район.
Людей в селе, кроме меня, ровно один. И тот — не от хорошей жизни.
А под домом — дыра в другой мир...
Денис мечтал о доме у воды двенадцать лет и наконец купил коттедж под Петербургом: панорамные окна, камин, озеро, «час от города».
В первую ночь под террасой кто-то скребётся. Утром находится срочная причина уехать. Во второй приезд — тоже. И в третий.
Дочь говорит, что под домом живёт маленький дедушка и ему у них негде жить. Денис ей не верит. Он верит мышам, чайкам и своей таблице. В таблице за полгода ни одной второй ночи.
На лодочной станции в Пропадино всё по инструкции: русалки-спасательницы сначала топят санаторских, потом откачивают, а водяной Потап Ильич выдаёт спасённому грамоту. Людей насмерть здесь не топят, так велит дед.
А потом приезжает Нина Владимировна: вежливая вдова в бежевом плаще. Каждый вечер она берёт лодку на час, выплывает на середину озера, аккуратно складывает плащ и шагает за борт.
Грамот в пачке осталось десять. До конца её путёвки — две недели.