М.А.Т.

Скрип стульев о кафельный пол наполнял пространство столовой. Здесь пахло хлоркой, кисловатым запахом сдобы и непередаваемым ароматом той бурды, которую раз за смену мог получить каждый рабочий, чтобы пополнить запас калорий и не сдохнуть у станка.

«Слава труду!» — реяло над импровизированным подиумом, наспех собранным для торжественного момента.

Ропот толпы нарастал, и теперь не был слышен тот вечный, монотонный голос промзоны, которым она разговаривала с каждым.

— Товарищи… Товарищи! Попрошу минуточку внимания, — голос директора тонул в гомоне, и казалось, что этот тщедушный человечек в старом коричневом пиджачке скорее сорвёт голос, чем докричится до кого-то.

Удар! Металлический, дребезжащий звук разнёсся по столовой. Все разом притихли. Мало кто осмеливался спорить с молчаливым и нелюдимым слесарем Иваном. Ваня не кричал никогда, но его массивная фигура и вес — навскидку под сто пятьдесят килограммов — сами по себе были весомым аргументом.

Директор выловил взглядом Ивана и кивнул в знак благодарности, после чего продолжил:

— Товарищи! — его усики трепетали в такт каждому слову. — Сегодня первое сентября. А это значит, что в наши ряды вольётся новая кровь, так сказать. Молодое поколение.

Из толпы раздался непонятный стон, который сложно было интерпретировать: то ли одобрение, то ли недовольство. Но директору было всё равно, и он скомандовал:

— Торжественное распределение по цехам объявляю открытым. — Чтобы придать весу словам, он хлопнул ладонью по столу. Должен был получиться внушительный хлопок, но вышел шлепок. Ладошку обожгло болью, и директор поморщился.

— Внесите Михалыча, — добавил он, потирая запястье.

В углу, слева от пьедестала, томились трое подростков. Жора Потов — ботаник из местного технологического университета. За его спиной висел массивный школьный рюкзак. Мальчик подслеповато щурился, хотя массивность его очков предполагала, что видеть он должен как орёл, пусть и в узком диапазоне.

Посередине стоял рыжеволосый гопник Рома Слизнев. В его руке болтался одинокий пакетик с надписью «Диор», а челюсти неумолимо пережёвывали жвачку. Взгляд был отрешённым — словно его отправили в ссылку. И, ввиду немалого срока, Рома думал, что ему светит десятка, — наводить суету не стоило.

За спинами мальчиков мелькала девочка — маленькая, с кудряшками и суетливыми глазами. Она горбилась и старалась не выделяться. Звали её Гермиона Веснушкина. Родители в своё время проявили креатив, тем самым заложив немалую психологическую травму. Гермиона исправит её к годам сорока, когда станет БДСМ-консультантом.

Ну, не будем сильно отвлекаться. Наконец раздатчица Валя, в белом накрахмаленном фартуке, торжественно, на единственном металлическом подносе внесла Михалыча.

Михалыч был легендарной вещью, он жил здесь с самого основания завода. По легенде, его обронил в грязь стройки какой-то чиновник из Москвы. Голову чиновника Михалыч больше не прикрывал, но распределительные замашки у него остались. И со временем, путём подкупа, лести и участия в разнообразных попойках (в том числе и с начальством), он укрепился в должности главного распределителя молодняка.

— Начнём, — коротко бросил директор. — Георгий Потов.

Жора затравленно огляделся и нерешительно подошёл к постаменту. Директор в это время, кряхтя, поднялся со стула и взял Михалыча с подноса. Тот было хотел возмутиться: мол, шерсть у него соболиная, и надо бы помягче, — но его чиновничье чутьё остановило от необдуманного шага.

Водрузив на лохматую голову Жоры шапку, директор отступил на полшага — дальше было дело Михалыча.

— М… Так, — начал полушепотом Михалыч, залезая в мысли мальчика. — Лошара… Ну как ты башкой-то об туалет… Всего поллитра пива. Нет… На фрезеровщика нет.

В это время мальчик твердил мысленно:
— Только не слесарюги, не слесарюги…

— Не слесарюги, — произнёс Михалыч. — Ты слишком красивый говоришь, и руки у тебя пианиста, значит. Ладно… Жора Потов назначается в слесарный цех! — разнеслось по столовой.

— Сука, — буркнул Жора — единственное матерщинное слово, которое помнил.

Михалыч поморщился, его ворсинки встали дыбом.
— Иди давай, терпила. Иван из тебя хоть человека сделает. Потом ещё спасибо скажешь.

— Следующий, — произнесла меховая шапка.

Подвели Рому Слизнева.

— Интересный экземпляр, — начал анализ Михалыч. — В меру тупой. Чувства самосохранения нет. Печень деформирована профессионально. Куда бы тебя назначить?

Шапка скосила глаза на директора.
— Сразу начальником отдела? Наверное, нет. — Михалыч ещё раз кинул взгляд на директора и, получив отрицательное покачивание головой, продолжил: — А вот замом — самый раз!

Директор одобрительно кивнул и махнул рукой в сторону Гермионы.

— Гермиона, девочка моя, не стесняйся, подойди, — сказал директор.

Гермиона, ещё сильнее сгорбившись, просеменила к шапке, попутно выслушивая смешки и подколы, вырывающиеся из толпы созерцателей.

— О-о-о, — выдохнул Михалыч, соприкоснувшись с мыслями девочки. — Ну… Тут в дурку надо бы, конечно. Но мне кажется, я знаю, куда тебя пристроить. Как тебе звучит «специалист по уборке помещений»? — чуть слышно произнёс Михалыч.

Гермиона улыбнулась одними губами и сквозь зубы прошипела:
— Ах…у…ел. Я тебе моль в раздевалку принесу. А когда ты облезешь окончательно, сортиры тобой мыть буду.

— Понял, — не стал пререкаться Михалыч — чуйка говорила, что девочка не шутит. — Секретарь главного управления завода!, — громко, с выражением произнёс он.

— Пойдёт, — просипела на прощание девочка.