Леха

Здание церкви Корпоративного Духа было зажато между типовыми высотками производственных общежитий, которые обступили его так тесно, словно хотели задавить. Но всё-таки, даже несмотря на это угрожающее соседство, старинная постройка на удивление величаво ютилась на крохотном пятачке между тротуаром, дешёвым супермаркетом и многоэтажками.

Раньше в этом строгом здании, возведенном из красного кирпича, располагались магазин и дешёвая развлекалка, но когда собрания последователей КорпДуха стали многочисленными и популярными, магазин переехал в быстро слепленное из сэндвич-панелей здание рядом, а развлекалка совсем закрылась.

Пэм замерла на широкой лестнице, запрокинув голову. На первый взгляд церковь выглядела невзрачно – заурядная кирпичная коробка с двускатной крышей. Однако передний фасад здания разделяла надвое высокая прямоугольная башня, которая и делала непримечательную постройку величественной и строгой. Башня возносилась к яркому квадрату неба, а венчал её длинный металлический шпиль. Над шпилем горделиво вращался переливающийся логотип корпорации.

Интересно, что здесь располагалось изначально? Стены выглядят совсем старыми, значит, до магазина и развлекалки тут находилось что-то ещё.

– Идём, не бойся, – потянула Памелу за руку Соня. – Внутри ещё красивее.

Она сказала это с такой гордостью, словно сама была причастна и к строительству церкви, и к её внутренней отделке. Пэм нерешительно двинулась по крутым ступенькам наверх – к высоким двустворчатым дверям. Ей было тревожно и неуютно. Зачем она вообще согласилась сюда прийти? Сидела бы сейчас дома… «Названивала бы Рексу», – шепнул внутренний голос.

Да, названивала бы! Она уже позвонила ему миллион раз. Лишний миллион ничего бы не изменил. Только всё равно ведь «Аппарат вызываемого абонента выключен, попробуйте позвонить позже». Лишь поэтому Пэм согласилась отправиться на собрание церкви Корпоративного Духа – Соня сказала, будто Преподобный Мэддок никому не отказывает в поддержке и утешении, а значит, он поможет Памеле отыскать сына. Всё-таки служители церкви связаны друг с другом, у них есть возможность выезжать за пределы своего района…

И Пэм, влекомая обещаниями и надеждой, пошла. Через силу. Напоминая себе, что делает это ради поисков Рекса, ради своего материнского спокойствия.

Внутри церковь оказалась потрясающей. Потолки терялись в высоте и были не прямыми, как в цехах или комнатах общежитий, а сводчатыми. У Памелы захватило дух.

Вдоль широкого прохода стояли широкие скамьи, на которые рассаживались прихожане, а впереди на возвышении, устланном ковром, расположилась невысокая трибуна. Всё впечатление портили только навязчивые голограммы. Они переливались вдоль выкрашенных белой краской стен, сияли, закрывая собой узкие остроконечные окна, маячили под высокими сводами… Девизы, цитаты из Правил корпоративной этики и, конечно, изображения счастливых улыбающихся людей с логотипами «Виндзора» на одежде. Эти люди обнимались, заботливо склонялись друг к другу, трудились в производственных цехах, а на лицах у них было написано такое глубочайшее удовлетворение, что Пэм стало и завидно, и противно. Она в жизни не видела столько счастливых дураков.

Церковь Корпоративного Духа показалась Памеле Додсон чем-то вроде наркоманского притона чёрного сектора, которые иногда показывали в кино. С той лишь разницей, что здесь людей отравляли не вызывающими эйфорию веществами, а ложью. Ложью, которая принуждала их изображать счастье, вместо того, чтобы испытывать его по-настоящему.

Да, здесь царила атмосфера такого удушающего отчаяния, что Пэм побоялась увязнуть и утонуть. Хорошо хоть стена за кафедрой была пустой – с одним огромным строгим логотипом «Виндзора». Взгляд невольно останавливался именно на ней – отдыхал от визуального мусора навязчивых голограмм.

– Садись, садись, – шепнула Соня. – Мест, видишь, совсем мало осталось свободных.

И она подтолкнула Пэм к одной из скамеек, где ещё можно было устроиться.

Вообще Соне, похоже, в церкви действительно нравилось, она здоровалась с прихожанами, о чём-то с ними разговаривала, и только Пэм сидела, чувствуя себя неуместной и ненужной в этом сообществе, среди людей, которые вот-вот собирались слиться в экстазе беспричинной радости. Однако Памела напомнила себе, что никто не заставляет её становиться постоянной гостьей в этом неприятном месте… На неё поглядывали с любопытством и сочувствием, но не заговаривали и ни о чём не спрашивали.

Наконец, голоса прихожан стихли: на устланное коврами возвышение поднялся моложавый седовласый мужчина с аккуратной бородкой и добрым располагающим лицом. Одет он был в строгую белую рубашку с чёрным воротничком-стойкой, а на шее носил красивую цепь с логотипом компании.

– Сегодня праздничная служба, – тут же шепнула на ухо Пэм Соня, которая считала своим долгом просвещать подругу в тонкостях культа. – Видишь, Преподобный в белом? Значит, праздник. Повезло тебе – первый раз пришла, и сразу такое.

Памела на это лишь растерянно улыбнулась.

Словно в ответ на её улыбку, улыбнулся и стоящий за узкой трибуной Преподобный. Он гостеприимно вскинул руки, простирая их к пастве, после чего провозгласил глубоким чистым голосом:

– Сёстры и братья, сегодня великий день! Именно сегодня пять лет назад над этим зданием впервые воссиял логотип компании, а все мы смогли собраться здесь, чтобы славить то, что даёт нам любовь, силу и защиту в этом жестоком мире, полном опасностей и горя.

После этих слов свет в зале потускнел, будто по сигналу. Автоматические ставни на узких окнах с легким жужжанием опустились, повсюду загрохотали скамьи – это прихожане с готовностью вставали на ноги. Пэм поспешила подняться вместе со всеми, хотя и не понимала для чего.

Голограммы вдоль стен медленно погасли, а за спиной преподобного словно разверзлась ярко-голубая бездна, над которой воспарил логотип «Виндзора». Ещё через мгновение с потолка полилась громкая музыка, гнетущая и торжественная. От раскатистого глубокого звука волоски на коже сразу встали дыбом, а по рукам и спине побежали колючие мурашки… Памела даже не сразу узнала гимн корпорации, так странно он звучал, исполняемый на неведомом инструменте.

– Это орган, – крикнула на ухо подруге Соня. – Правда, красиво?

А когда вступительный проигрыш завершился, паства в едином воодушевлении грянула: «Спасибо компании нашей за свет, за любовь, за тепло…» Пэм автоматически пела вместе со всеми. Сперва она чувствовала себя глупо, а потом, оглядевшись по сторонам, странным образом воодушевилась. Люди вокруг неё и вправду были счастливы, они верили в то, о чём пели, и ведь правда, пели о хорошем: о корпорации, о её процветании, о великих делах, о расширении влияния и трепетной заботе о каждом сотруднике…

Мало-помалу скептицизм начал отступать. Памелу подхватило и понесло общее настроение: ощущение любви, стабильности и защищённости. Ей стало хорошо и радостно, казалось, будто она летит в светлую бездну за спиной Преподобного, летит к счастью и радости.

Рядом улыбалась довольная Соня, она кидала на подругу торжествующие взгляды и всем своим видом показывала, как рада, что Пэм, наконец-то, перестала упрямиться и пришла туда, куда её зазывали столько лет.

Когда гимн «Виндзора» отгремел, а пробирающая до мурашек музыка стихла, стена снова стала стеной, прихожане расселись обратно по местам, а Преподобный Мэддок всё тем же бархатистым ласковым голосом заговорил со своей трибуны:

– Братья и сёстры, накануне забота о будущей пастве завела меня в соседний сектор, где присутствие духовного лица потребовалось в фильтрационном лагере для не-сотрудников. Скажу вам, если не знаете, наша корпорация в великом своем человеколюбии по-прежнему принимает из-за Периметра отчаявшихся людей, нуждающихся в защите и помощи.

На стене за ним сразу же возник видеоряд: изможденные люди в обносках на фоне драматических руин.

– И вот буквально вчера я знакомился с этими несчастными беженцами. Тридцать человек, братья и сёстры! Тридцать измученных душ, спасённых и, наконец-то, получивших надежду на счастье цивилизованной жизни! Братья и сёстры, то были мужчины, женщины и дети. Несчастные, которые, чтобы выжить, с малых лет занимались самыми отвратительными преступлениями и проституцией. Их избивали и унижали, их истязали ради забавы, а они не могли добыть себе денег, не могли наесться досыта, у них никогда не было крыши над головой, потому что жили они в развалинах старых домов, а питались крысами и пили лишь нечистую дождевую воду…

Видео с изможденными грязными людьми сменилось изображением девочки лет десяти, одетой в одну лишь изодранную футболку. Девочка сидела на тощем грязном матрасе, брошенном прямо на пыльные бетонные обломки. Затем возник другой снимок: длинная очередь истощенных мужчин, тянущаяся к темному прямоугольному проёму в стене.

– На их глазах убивали и мучали, они занимались воровством и грабежом, а тела их обезображены шрамами и язвами, завшивлены и грязны.

В подтверждение этих слов на стене возникло короткое видео: разрушенный город, низкое серое небо, лужи и люди, сидящие на обломках и жадно поглощающие какую-то отвратительную пищу из мятой пластиковой посуды.

– И вот, когда я увидел их, сердце моё преисполнилось радости.

Свет погас, равно как и все изображения, только логотип «Виндзора» снова ярко переливался во тьме.

– Почему, спросите вы? Почему вид человеческого падения и страдания пробудил во мне счастье? А потому, что отныне тридцать этих несчастных, познают настоящую жизнь. У них будет работа и крыша над головой, еда, вода, помощь медиков – всё то, о чём они даже мечтать не смели, живя за Периметром. Их глаза светились восторгом и искренней радостью. Но тут моё сердце опечалилось.

Логотип потускнел.

– Мне стало горько и обидно, братья и сёстры, а на глаза навернулись слёзы, – продолжил Преподобный с искренним страданием в голосе. – Почему, снова спросите вы? Почему обещание счастья вдруг повергло меня в уныние? А потому, что всё реже я вижу подобную благодарность в глазах сотрудников корпорации. Вы приходите на наши собрания с печалью во взорах, с печатью усталости и скорби на лице, а ведь мы, каждый из нас, удачливее этих несчастных! Однако наша леность и неблагодарность мешают нам наслаждаться жизнью, радоваться благам, которые падают на нас с небес только потому, что мы родились здесь, в корпоративной зоне! Мы ничем не лучше и не хуже этих мужчин и женщин, которые, рискуя жизнью, под пулями пытаются попасть в оплот цивилизации. Нам просто повезло. Но, как всякие неблагодарные дети, мы не ценим отеческой заботы корпорации. Нам кажется, будто бы нам не додают благ, не додают любви. Мы смеем мятежно жаловаться, что жизнь наша трудна и беспросветна, тогда как даже не представляем, что это такое – беспросветный мрак.

Логотип почти померк, и даже Преподобного было уже не различить во мраке.

– Беспросветный мрак, – с мрачной торжественностью провозгласил проповедник, – это невозможность жить в тепле и чистоте, невозможность купить себе тёплую одежду, невозможность помыться, даже невозможность поспать! Нам не грозит бандитская пуля, к нам в дом не прокрадётся более сильный и не отнимет у нас ни еду, ни кров.

За спиной Преподобного на стене возник строй СБшников в полной боевой экипировке – крепкие мужчины, героически стоящие плечом к плечу.

– Все мы знаем – наши права незыблемы, – продолжил Мэддок, – ведь в Корпоративных правилах сказано, что каждый сотрудник «Виндзора» имеет право на жилье, медицинское обслуживание, а главное – работу. Работу, братья и сёстры! Нам не грозит бездельность и праздность, не грозит безденежье. Это ли не великое благо?

Изображение солдат померкло, словно отдалилось, а на переднем плане возникли полки магазина, полные еды и напитков.

– Корпоративный Дух защищает и объединяет нас, он в великой своей милости не оставляет нас ни днем, ни ночью! – глубоким голосом, набирающим силу, возвестил Преподобный.

За его спиной снова ярко и величественно вспыхнул логотип «Виндзора».

– Пока мы неблагодарно ропщем на свою участь, отцы-основатели компании, ведомые Корпоративным Духом, заботятся о нас, об образовании для наших детей, об их будущем.

Логотип торжественно воспарил вверх голограммы – в начинающее голубеть небо, тогда как внизу возник групповой снимок топ-менеджмента – полного состава совета директоров.

– Мы знаем: случись что-то с нами, и КорпДух не оставит наших сыновей и дочерей умирать на улице, их примут в лоно корпоративной семьи, оденут, обуют, обучат и дадут работу, – продолжал Преподобный, и картинка на стене на несколько секунд сменилась весёлыми детьми, сидящими за партами в классе производственного интерната.

– Они не познают ужаса преступлений, унижений проституции, отчаяния безденежья и мук голода.

Буквально на секунду всю стену закрыло серое изображение закопченного угла какой-то трущобы, забившийся в угол оборванный и грязный малыш, которого, впрочем, сразу сменили счастливые дети в добротной интернатской форме.

– Возблагодарим же Корпоративный Дух, братья и сестры, что не оставляет нас в тяготах, – проповедник простер руки к пастве. – Помолимся ему о вразумлении и смирении, будем относиться друг к другу с любовью, а к Компании, которая дала нам всё – с благоговейным трепетом! Будем делать всё для её процветания и стабильности, будем беречь и прославлять наш общий дом!

И снова стена распахнулась в голубую даль, в которой ярко и торжественно парил логотип «Виндзора».

У Пэм в горле стоял ком. Она поняла, что и вправду все эти годы была неблагодарной и эгоистичной, теперь ей стало за это мучительно стыдно. Однако когда Памела покосилась на Соню, то увидела, что у той из глаз и вовсе текут тяжёлые слёзы. К счастью, сверху снова полилась музыка, на этот раз медленная и прекрасная, от которой становилось легче на душе. Прихожане снова запели, Пэм слов не знала, но, как могла, старалась подпевать. Песня была хорошая: про общую любовь, про надежный оплот, про свет веры и заботу корпорации…

Потом вдоль рядов побежали два мальчишки-подростка в таких же рубашках, как у Преподобного. Каждый из ребят держал автономный платежный терминал, и все прикладывали расчетную карту.

– Собирают пожертвования на благие дела, – шепнула Соня, и Пэм без малейших сожалений приложила свою, даже не задумавшись, сколько с неё спишут.

Праздничная служба продолжалась ещё с полчаса, Преподобный Мэддок рассказывал о своем визите в фильтрационный лагерь и каждый рассказ сопровождал назидательным выводом. Говорил он мягко и с любовью, смотрел на всех ласково, и Пэм решила, что такой человек не может не помочь ей в поисках.

Перед окончанием службы преподобный сказал, что сегодня к ним на собрание пришёл новый человек, и попросил Пэм встать, а когда та, смущаясь, поднялась, прихожане вокруг неё запели, дружно хлопая в такт, приветствуя новенькую и желая, чтоб КорпДух осенил её своей благодатью.

Когда служба завершилась, Памела, испытывая прилив необъяснимой робости, взяла Соню за руку. Подруга всё поняла без слов и решительно двинулась вперёд, увлекая за собой новообращенную последовательницу КорпДуха.

– Преподобный, – окликнула Соня Мэддока, который как раз беседовал о чём-то с одним из мальчишек, собиравших деньги с паствы.

– О, Соня Тойран! – служитель поприветствовал прихожанку радостными объятиями. – И новая душа, принявшая благодать.

Он с любовью посмотрел на Пэм, и у той в горле снова встал ком.

– Это моя подруга, Памела Додсон, – сказала Соня.

Мужчина тепло улыбнулся и вдруг… тоже обнял Памелу, а когда отпустил, сказал с прежней кроткой любовью в голосе:

– В церковь человека приводят три вещи: одиночество, отчаяние или любовь. Какая привела вас, сестра моя?

– Все три, – тихо ответила Пэм, и из глаз у неё покатились слезы.

Преподобный Мэддок взял её за руки, усадил на скамью, кивнул кому-то из служек, чтобы принесли воды. Он ничего не говорил, не спрашивал, просто обнимал новую прихожанку, а та рыдала, уткнувшись ему в плечо.

Соня быстро смекнула, что она тут лишняя, и ушла вместе со всеми. Церковь опустела.

Мало-помалу Пэм успокоилась. Теперь ей было стыдно за свою несдержанность, однако Преподобный смотрел без осуждения, хотя коробка бумажных носовых платков, лежащая рядом с ним на скамейке, уже порядком опустела.

– Я так понимаю, вам нужно не только утешение, но и помощь? – мягко спросил мужчина и, дождавшись кивка собеседницы, спросил: – Так чем я могу вам помочь, сестра?

И Пэм стала рассказывать. Про то, что от сына нет вестей, что она не знает, где он, что боится, как бы не случилось чего-то непоправимого…

Преподобный выслушал, попутно расспрашивая, где работает Рекс и когда мать видела его в последний раз. Выяснив всё, мужчина ласково погладил Пэм по натруженной руке и сказал:

– Я обязательно узнаю, что с ним. Приходите завтра, Пэм. Думаю, всё будет хорошо, и к тому времени я узнаю, куда пропал ваш мальчик. А пока молитесь Корпоративному Духу, он вас не оставит.

С этими словами Преподобный поцеловал Памелу в лоб и с улыбкой отпустил.

Она уходила, впервые за много-много лет чувствуя себя счастливой и спокойной.