Weronika Petscherskaja

Больше нет серы. Больше нет запаха гнили, металла, старой крови. Он уходит, как вода в песок, как страх, который перестаёт быть страхом, когда ты переступаешь через него. Новый воздух — другой. Свежий. Влажный. Он пахнет землёй, листвой, чем-то зелёным и живым, что росло под дождём тысячи лет. Этот запах проникает в лёгкие, как глоток ледяной воды после долгой жажды. Я вдыхаю его — и чувствую, как внутри, там, где была только пустота, начинает что-то возвращаться. Мы падаем — не на камень, не...

Их двое — мужчина и женщина. Или то, что от них осталось. Они стоят друг напротив друга, связанные — нет, сросшиеся — одной цепью, которая проходит сквозь их грудные клетки. Ржавые звенья входят в плоть и выходят с другой стороны, и вокруг каждого звена — зажившая, зарубцевавшаяся кожа. Это не свежая рана. Это вечность. Они прикованы так давно, что тела начали врастать в цепь, а цепь — в тела. Кожа натянута, на грани разрыва, и сквозь неё видно, как сокращаются два сердца — не в унисон, а...

Я слышу его — не ушами, а кожей, позвоночником, тем местом, где пульсирует боль, которую я носила в себе двадцать лет. — Ты не спасла нас. Ты могла. Ты могла убить его. Ты могла выбежать. Ты могла кричать. Но ты спряталась. Ты всегда прячешься. Голос девочки. Лет семи. Моей. Моей, которая спряталась под кроватью. Моей, которая слушала, как умирают родители. ...Я чувствую, как внутри — там, где боль, где страх, где та девочка, — что-то поднимается. Не паника. Не ужас. Что-то другое. Тёмное....