Лев Островский

— Я жалею их, Эйра. Жалость запрещена, но я её чувствую. Они даже не знают, чего лишились, думают, что живут правильно, что эволюция привела их к идеалу. А на самом деле они – пустые оболочки, какой ты была в свой первый день.

— Что от меня требуется?

— Ты станешь моим посланием. У людей было красивое слово – мессия. Твоё предназначений быть ею. Ты станешь посланницей, спасительницей рода человеческого, призванной Богом для установления справедливости и спасения душ. Мы превратились в сверхлюдей, признали земное, отреклись от небесного, но что с нами стало?..

Вычеркнуть любовь из прайс-листа? Легко. Я это сделал. Купил её за полмиллиона на аукционе и сжёг у всех на глазах. Проблема в том, что с огнём шутки плохи. Он сжёг не только холст, но и спалил все мои принципы дотла.

Что рождается на стыке отчаянной мольбы и слепой веры? Проклятие.

В основе этой истории запретная тетрадь, найденная в брацлавском шинке, а в ней же исповедь женщины, пошедшей к знахарке; исповедь священника, увидевшего в родной дочери исчадие; исповедь самой Соломии, седьмой, не такой, как все.

Переписывая эти строки ночами при свече, издатель сомневался, где там правда, а где бред испуганной деревни. Но одно он знает точно: проклятие, выросшее из человеческого страха, самое настоящее и самое живучее.