Павел Дмитриев

Из жилотдела нас встретила сухонькая женщина лет сорока пяти с толстой папкой под мышкой и таким выражением лица, будто квартиры в городе принадлежат лично ей, а отдельные несознательные граждане, типа нас, только мешают их правильно распределять.

– Лидия Павловна, – представилась она. – Николай Петрович просил показать вам несколько вариантов.

Устроилась впереди рядом с Рудольфом, раскрыла папку и сразу назвала первый адрес.

Начали, разумеется, с самого лучшего.

Граница нового микрорайона ощущалась буквально физически – вокруг вдруг стало светлее и просторнее. Дорога расширилась едва ли не вдвое и пошла между новенькими пятиэтажками из белого силикатного кирпича. Свежий ровный асфальт, непривычно широкие тротуары. По их краям тянулись полосы голой земли будущих газонов, из которых через равные промежутки торчали прутики свежепосаженных деревьев. Нижняя часть стволов побелена, многие привязаны мочалом к деревянным колышкам. Кто-то уже подумал, как улица будет выглядеть через десяток лет.

– Молодежная, – подсказала Лидия Павловна. – По плану через весь район пойдет. Главная будет. Вон даже остановки уже сделали – скоро автобус пустят.

Мы миновали несколько Еще одинкварталов, когда она показала водителю:

– Тут направо заверните и сразу во двор. Дом номер восемь.

Двор оказался большим и еще не обжитым. Хотя прутики уже вкопали и детские площадки поставили – грибочки над песочницами, в которых весело копошилась детвора. Посередине двое рабочих сколачивали из толстых досок коробку корта, а между кучами свежей земли и штабелями бордюрного камня мальчишки азартно гоняли мяч.

Нашлась и небольшая парковка, засыпанная мелким гравием. Пара «Москвичей», горбатый зеленый «Запорожец». Черная «Волга» смотрелась среди них как гусь среди уток.

Лидия Павловна шустро выбралась из машины и засеменила к подъезду шестому или седьмому, даже не оглянувшись, идем мы следом или нет. Мы миновали скамейку с бумажкой «Окрашено», перебрались через кучу обрезков досок и, протиснувшись между поставленными под лестницей колясками, поднялись на третий этаж.

Хрущевка. Я вырос в такой – только не в трешке, а в двушке, которую, по-честному, стоило бы назвать полуторкой. Тут все как там… и чуть другое. Потолок два сорок, я достаю его ладонью, восемь кафельных плиток над железной раковиной на кухне. Обои… ох, как бы не стошнило, в мелкую розу.

Откуда-то понесло запахом вареной картошки. Еще немного – и накроет сенсорным кризисом. Осталось только представить мокрые варежки на батарее.

– Пятьдесят семь метров, все окна во двор, – зачастила Лидия Павловна. – Южная сторона. Заезжай и живи!

Катя млела. Ей нравилось тут все. Она даже провела ладонью по гладкому боку новой, еще ни разу не включенной газовой плиты, будто проверяя, настоящая ли она.

Мечта, внезапно ставшая совершенно реальной. Нужно только сказать «да».

Я тяжело вздохнул. 

Мне тут и смотреть не на что. И так все знаю – только мебель расставь.

– Хорошая квартира, – через силу признал я. – Но давайте сперва посмотрим остальные.

– Эта точно лучшая, – с некоторой гордостью заявила Лидия Павловна.

– То есть другие… – Тут до меня начал доходить весь трагизм ситуации. – Этого же проекта?

– Конечно… – Лидия Павловна посмотрела на меня уже с некоторым недоумением, будто не вполне понимала, чего еще можно желать от квартиры, и добавила: – Есть еще четырехкомнатная, но вам она не положена. И вариант в немецком доме недавно освободился – коммуналку расселили. Но там первый этаж и состояние… запущенное.

Звучало и правда не слишком заманчиво. Но слово «немецкий» хотя бы обещало потолки повыше этих двух сорока.

– Давайте все же посмотрим, – сказал я, уже почти смирившись с горшком ручкой вовнутрь.

Немецкий дом в М-граде оказался не один. Оштукатуренные в ядовито-желтый цвет двухподъездные трехэтажки занимали несколько кварталов рядом со старым центром – тем самым, что вырос при электромеханическом заводе в годы индустриализации.

Вид у них был обычный – в меру усталый, в меру ухоженный. Двадцать лет для дома – юность. Но тут отчетливо видно: детство было тяжелым. Оконные рамы – каждая на особинку, кажется, их делали на разных заводах. Фасады в трещинах, пусть и аккуратно замазанных раствором, ступени у подъездов – сбиты и подлатаны цементом. Где-то меняли водосточную трубу, где-то латали цоколь.

– Пленные строили, – объяснила Лидия Павловна, отпирая высокую широкую дверь. – Раньше тут три семьи жили. Недавно всем отдельные квартиры дали. 

Внутри оказалось страшно, как в наркоманском притоне.

Стены грязные, исчерканные карандашом, краской и чем-то черным: имена, даты, матерщина, кривые сердечки и рожи. На полу – мусор, окурки, битое стекло. Местами прямо поверх обоев шла наружная проводка, в каждой комнате висел здоровенный счетчик. Еще один, наверное, общий – в коридоре.

Унитаз расколот, ванна без эмали. Газовая плита покрыта слоем жира с палец толщиной. По углам мечутся стаи тараканов.

Катя остановилась еще в коридоре.

А я подошел к окну. За одним – старый заросший двор, густой, уже почти лес. За другим, выходящим на улицу, – спокойный проезд и двухэтажный магазин каких-то тряпок. Никакой стройки, грузовиков и голой земли.

Отскреб носком туфли грязь с пола: паркет.

Поднял голову – метра три с половиной, никак не меньше. По периметру лепнина – дешевая, стандартная, местами побитая, но все же. Подоконники широкие и целые. Рамы добротные, только отмыть и покрасить.

– И какая тут площадь? – поинтересовался я.

– Восемьдесят два квадрата, – сообщила Лидия Павловна и первой повернула к выходу. – Пойдемте отсюда…

– Минутку, – попросил я. 

Добрался до кранов – напор нормальный, вода чистая, запахи отсутствуют. Потом еще раз посмотрел на древние счетчики и вышел на лестницу. Стояк нашелся сразу – честные три фазы, медь квадратов на шесть. Тут еще не научились экономить с государственным размахом и не закладывали в стены алюминий. В отличие от… 

– А в подвал попасть можно?

Лидия Павловна посмотрела на меня с удивлением, примерно как на гадящего вомбата – вроде сурок сурком, а помет кубиками. Только пробормотала: 

– Наверно у дворника… 

Реальность оказалась еще проще – подвал был попросту открыт. Высокий, со следами заложенных кирпичом окон, совершенно сухой. Даже батареи отопления есть. Перекрытие первого этажа – бетон, залитый между металлическими балками. На удивление чисто, если не считать сваленных в углу метел и лопат да самостоятельно сколоченных ларей под картошку.

На выходе меня поймала Катя. 

– Неужели ты всерьез?

– Кать, ты сейчас смотришь на тараканов и разбитый унитаз. А я вижу восемьдесят два метра, которые никуда не денутся. Если нормально отремонтировать… Ты поверь, в мое время за эту квартиру три таких хрущевки отдадут и еще спасибо скажут.

То, что в нормальный ремонт как раз поместятся две типовые трешки, я уточнять не стал. Да и какой смысл – тут пока ремонты крайне недороги и примерно настолько же безнадежно страшны.

Оставив Катю приходить в себя, я обратился к ничего не понимающей жилконторовской тетке:

– Лидия Павловна, мы берем эту квартиру. Но плиту и всю сантехнику, включая смесители, надо заменить сразу. Согласитесь, на фоне остального это сущая мелочь.

Исполком сопротивляться не стал. Даже больше того, они, видать, в шоке от дикого выбора, не только заменили требуемое, но и вставили новые стекла взамен побитых и вывезли мусор. Да еще кафель на кухне положили – тут стандарт хрущевки меня все-таки догнал: восемь голубых плиток над раковиной.

С паршивой овцы хоть шерсти клок… Тем более что все эти мелочи, к моему немалому удивлению, существенно подняли Кате настроение.

Войну с тараканами доверять местной СЭС я побоялся: хочешь сделать хорошо – возьми в штат эксперта по геноциду синантропных членистоногих. В данном случае – Екатерину Васильевну. Технология простейшая: хозмаг, пара килограммовых пакетов ДДТ, перчатки электрика – других резиновых не нашлось – и рассыпать по полу, преимущественно вдоль плинтусов, труб и прочих щелей… 

…А потом повар шелепинской дачи два дня отпаивал нас молоком. Пользы никакой, но человек хотя бы честно старался.

И вообще, кажется, он был единственным, кто не радовался нашему скорому отъезду. Он искренне любил свою работу, а значит – и людей, способных ее ценить. Но делать из пищи культ совсем не в духе советских начальников. Им привычнее тяжелые, длинные застолья с водкой, речами и богатой, но безликой закуской. Нет, чтобы посидеть за ужином часика полтора, пробуя за беседой десяток блюд под бутылочку сухого.

Пришлось на прощание показать Семеновичу болгарский томатный суп с подкопченной килькой.

Идея его неожиданно увлекла. Еще бы: из дешевой рыбешки, которую советский человек привык видеть в консервной банке под ласковым прозвищем «братская могила», получалось вполне приличное блюдо для барского стола.

Уж не знаю, насколько подобное святотатство придется по вкусу местным партаппаратчикам. Хотя Семенович хвастался, что суши среди здешнего поварского комьюнити уже пошли как пожар. Значит, и у кильки появился шанс прокатиться вверх на социальном лифте.

Переехали мы в начале октября. Не такого я ожидал, но получилось как получилось. Триста сорок рублей, еще недавно казавшиеся мне и Кате приличной суммой, оказались совершенно смешными деньгами.

Зимнее драповое пальто с небольшим каракулевым воротником – сто тридцать рублей. Еще и поискать пришлось по магазинам, а потом за червонец подгонять у портного. Чешские ботинки на меху – полтинник. Обошелся бы дешевыми, да встречают по одежке. И без того пришлось отложить покупку шапки – про нее всегда можно сказать: «В машине оставил».

После такого удара по бюджету денег едва хватило на матрас, постельное белье, пару табуреток и стол. Тарелки, кружки и ложки покупали уже строго по числу едоков. Одну сковородку, один чайник. Пару брусков приличного туалетного мыла «случайно» прихватили с шелепинской дачи. А ведь надо еще что-то есть кроме картошки… и пить кроме кипяченой воды.

Меня это бесило куда сильнее Кати. Она в происходящем вообще не видела трагедии, но поддевать меня при каждом удобном случае не забывала.

– Ну и чего ты опять злишься? – удивлялась она, раскладывая наши две тарелки на голом столе. – Матрас есть, стол есть, тепло, вода, газ. Остальное наживем. С такой-то зарплатой.

– Наживем, как же. Скупердяи хреновы.

– А я тебе говорила – бери квартиру на Молодежной. Вон у Толика с Тоней места поменьше, зато все под рукой, живут как люди. Шторы повесили, мебель расставили. Вчера звонила – еще и телевизор купили. А мы тараканов дохлых из-под плинтусов выметаем.

– Через год про Молодежную поговорим. Или через два.

– Знаю, знаю. Когда паркет отмоем…

У Анатолия и мебель уже давно куплена, и пальто, и быт устроен. Да и получает он больше меня – к окладу двести десять добавляется семьдесят рублей за капитана КГБ в действующем резерве, еще и за выслугу что-то капает. В итоге более трехсот грязными. Шестипроцентного налога на бездетность у него нет, зато есть трехпроцентные партвзносы. Минус подоходник – бухгалтер меня уже расстроила – получится на руки рублей двести шестьдесят. Против моих «чуть меньше двухсот».

Да Катя и сама все это прекрасно понимает, а на покупке небюджетного пальто вообще она настаивала. Но все это, конечно, не мешает ей постоянно меня троллить.

И с ремонтом дело двигалось плохо. Лишние счетчики я, конечно, снес, проводку в относительный порядок привел. А потом… Потом я как-то внезапно осознал, что две комнаты и кухня покрашены масляной краской. Слоев эдак пять.

В моем времени это вообще не проблема – есть отличные фактурные обои и составы, которые приклеят их хоть к лысине черта. Тут на местные обои смотреть страшно, а их исследование в Толиной квартирке показало, что нормально совместить этот адский треш с чем-нибудь, кроме качественной штукатурки, нереально. И вообще, бумага на стене – не наш путь.

В порыве энтузиазма я разжился паяльной лампой, широким шпателем и ведром – налить воды и поставить рядом, если что, тушить деревянные перегородки. За выходные мы с Катей расчистили одну стену, после чего я решил, что проще дождаться зарплаты и нанять людей.

Тем более что свободного времени у нас обоих не осталось. Катя с утра сидела на телефоне, изображая одновременно секретаря и помощника бухгалтера, вела входящую-исходящую переписку и параллельно печатала какое-то совершенно дикое количество бумаг – приказы, заявки на снабжение, письма, справки, выписки...

Меня чуть более чем полностью занимал другой ремонт – только площадью побольше и за государственный счет.

НИИ пока существовал скорее в приказах и штатном расписании, чем в природе. СМУ чинило крышу, меняло окна и пыталось привести здание в состояние, пригодное для нахождения внутри людей. Параллельно надо было набирать этих самых людей, искать мебель, оборудование, выбивать снабжение и отвечать на бесконечные вопросы, большинство из которых почему-то требовали личного решения директора.

В этот день ближе к обеду Рудольф разыскал меня на чердаке. Я как раз препирался с прорабом насчет шлаковой засыпки. Тот предлагал разровнять старую, я почему-то хотел, чтобы слой утепления имел проектную толщину не только на чертеже. Тем более что ТЭЦ рядом, шлака завались, а вдоль наружных стен я вообще предлагал подсыпать еще сантиметров пять-десять – тепло лишним не бывает.

– Петр Юрьевич, обедать поедем?

На кабельном кормили вполне прилично и очень недорого. Хорошо, что перед выходом полез в карман – обнаружил там двадцать копеек, ключи и пару каких-то гаек.

«Стрелять до получки» у собственного водителя? Не-не, не настолько. И так чуть со стыда не сдох, когда третьего дня занимал у Анатолия четвертной.

– Завези меня на обед домой. Катя сегодня что-то особое обещала приготовить.

Рудольф кивнул без вопросов.

Расстояния в М-Граде смешные, про пробки не слышали. Минут через десять я уже входил в подъезд. Перед нашей квартирой происходило что-то странное.

В нашу дверь ломился кот, вернее, котенок-старшеклассник. Классическая дворовая расцветка: серо-коричневая шерсть, темные полосы и пятна. Худющий, зато с великолепным длинным хвостом и пышными усами.

Не сидел рядом и жалобно мяукал, как приличное бездомное животное, а именно ломился: вставал на задние лапы, скреб передними по краске, потом отступал, снова бросался на дверь и возмущенно орал.

Без всякого смущения животина прошла в прихожую, остановилась, представилась:

– Мяу-у-у!

После чего проследовал, паразит, прямо на кухню. Как будто не впервые пришел, а вернулся из длительной командировки и теперь собирался проверить, чем тут кормят.

Выгнать кота не смогли ни я, ни Катя – рука не поднялась. Так и прижился, никого особенно не напрягая. Лотки, засыпки и прочие достижения кошачьей цивилизации – не в этой пятилетке. Если надо на улицу – на подоконник, через форточку – на ветку яблони. Если обратно, а окно закрыто – орал до победного. Громкости хватало, чтобы ночью разбудить не только нас, но, подозреваю, и соседей этажом выше.

Имя возникло само собой – Баг. Влез неизвестно откуда, удалить не получается, зато система продолжает работать. Пусть и с ошибками. 

Иногда кот приползал избитый, порванный конкурентами, покусанный собаками, поклеванный воронами. Голодный, но гордый и, как ни странно для такого дикаря, ласковый. Свернется у Кати на коленях – мурчит. В постель залезет – спит на спине, широко раскинув лапы, будто квартира, матрас и мы при ней оформлены лично на него.

От прочих хвостатых обитателей квартир и дворов Бага отличала странная любовь к чистоте. В первый же день он долго ходил по краю наполненной водой ванны, осторожно пробовал воду лапой, потом вдруг решил, что исследования завершены, и… прыгнул внутрь. Прямо к купающейся Кате.

Вопль был такой, что я прибежал из кухни.

Пришлось мыть обоих.

Сначала – животное: ему было сложно объяснить правила соблюдения субординации. Потом – Катю. Следом – меня вместе с Катей, предусмотрительно выставив любопытную скотинку за дверь.

Неплохо развлеклись, надо сказать.

Вторую странность Баг проявил во время кормежки. Оказалось, из рыбы, мяса и огурца он без раздумий выбирает огурец, с урчанием съедает и требует добавки. До остального добирается, лишь убедившись, что овощной отдел закрыт.

Уже через месяц мы застали на кухне у миски двух хвостатых: нашего Бага и незнакомую кошечку. Черная с белыми пятнами красотка оказалась стеснительной и приходила нечасто, только в компании своего кавалера. Мало того что кормится сам, так еще и девушку в ресторан водит за наш счет.

Очень надеюсь, что обойдется без выводка котят. Такое количество живности – да еще, чего доброго, с наследственной склонностью к овощной диете – нам ни за что не прокормить.

Ведь именно с овощами в СССР оказалось неожиданно плохо.

Вернее, осенью дело обстояло вполне терпимо: обычные продукты средней полосы можно было найти в магазинах М-Града. Выглядело донельзя натурально: грязная бугорчатая картошка, кривая морковь, местами погрызенная какой-то живностью капуста, теряющийся в шелухе лук, мелкие, зачастую червивые яблоки. Но после истории с ДДТ никаких иллюзий насчет «экологически чистого социалистического земледелия» у меня не осталось. В нитратах, пестицидах и прочей химии я как раз не сомневался. Разве что в генных модификациях... Хотя и тут эпоха «Монсанто» все ближе.

Зато цены радовали – картошка десять копеек за килограмм, капуста семь, морковь двенадцать, яблоки – в зависимости от сорта, копеек двадцать-тридцать. Катя покупала все сама, поэтому до поры я вообще не задумывался, каким именно чудом Госплан материализует овощи у нас на кухне.

Однажды чудо дало сбой. Катя намертво зависла за «Эрикой», сунула мне список и попросила купить картошки и капусту. Делов-то…

С виду магазин выглядел прилично: высокий зал, пол и стены в мраморе, два прилавка. За первым торговали соками – трехлитровые банки стояли рядами, тут же сок наливали в розлив из высоких стеклянных конусов в граненые стаканы. Березовый – восемь копеек за стакан, томатный – десять. Имелись газировка, орехи исключительно в скорлупе, что-то соленое и прочая мелочь.

Двое пацанов, пристроившихся у края прилавка, щедро сыпали соль с тарелки в томатный сок – по десять копеек за стакан. Не удержался, последовал их примеру. На вид напиток оказался подозрительный: желтоватый, с какими-то черными точками. Зато на вкус – выше всяких похвал.

Второй отдел оказался полной противоположностью.

Толпилась очередь человек в десять. За прилавком работали две тетки в грязноватых белых халатах, причем довольно шустро – куда там «Макдональдсу». Ассортимент помогал: всего пяток позиций, да и народ в основном брал картошку.

С ней вообще было просто. Картошку здесь даже механизировали. Из большого бункера клубни по короткому транспортеру подавались на чашку весов. Продавщица включала ленту, следила за стрелкой и на нужном весе останавливала. Сумму тут же отбивала сидевшая рядом кассирша; после оплаты – рычаг, заслонка, и вся куча летела в подставленную сумку.

Вот он, коммунизм в действии. Наглядное равенство возможностей.

Бесполезно просить выбрать покрупнее и почище. Все из одной кучи: с комьями земли, мелочь с грецкий орех, попадалась и гниль. Впрочем, до весны еще далеко, так что нормальной картошки все же было заметно больше.

Покорно отстоял очередь и наконец добрался до прилавка.

– Кило картошки, вилок капусты, пожалуйста.

– Куда вам?

– В ваш пакет, – привычно ответил я.

– Кульков нет!

Вот ничего себе. Стоял зря, что ли?

Оглядел очередь. Народ действительно тарился в свое. Мелькали потрепанные сумки из кожзама, похожие на рыболовную снасть авоськи с огромными ячейками, самосшитые из тряпки и брезента бесформенные мешки с ручками. Похоже, выдавать покупателю одноразовую тару тут вообще было не принято.

– Может, что-нибудь придумать? Сумку дома забыл.

– Ладно, – вошла в положение продавщица и быстро свернула кулек из пары листов плотной оберточной бумаги. – Капусту так возьмете.

Пришлось брать.

На обратном пути обратил внимание, что многие женщины шли по улицам с двумя сумками – подозрительно крупной дамской и второй, хозяйственной. Иногда здоровенной, настоящей «мечтой оккупанта». Удивляться не стал: роскошь использования автомобильного багажника для снабжения семейства продуктами была в СССР доступна немногим.

Ближе к ноябрю овощное изобилие заметно усохло. Яблоки еще держались, но качество быстро деградировало. Виноград и помидоры сошли с прилавков. До меня, привыкшего на вопрос «Когда появляется первая клубника?» отвечать: «В восемь утра», наконец дошло, зачем Катя с таким упорством делала запасы на зиму: варила варенье, превращала яблоки в джем, солила помидоры, огурцы и капусту.

Я-то думал, ей просто нравится хозяйствовать и обустраивать дом.

Оказалось – жизненная необходимость.

Но хуже всего обстояли дела с любимыми котом огурцами. Соленые были. Бочковые, здоровенные, в мутноватом рассоле; продавались на вес. Иногда попадался маринованный венгерский «Глобус».

Нам-то с Катей ничего, а вот Баг такой эрзац категорически не признавал. Обнюхивал предложенный кусочек, смотрел с нескрываемым осуждением и уходил есть рыбу.

Держался кот до ноября, но аккурат к празднику сломался. Стащил со стола кусок соленого огурца, сжевал и потребовал еще. Так к сорок восьмой годовщине Октября Баг признал преимущества социалистической консервации.